- Забыл вам показать, - сказал Бурдалаков и из ящика письменного стола достал продолговатый предмет, который оказался кинжалом в серебряных ножнах. - Вот. Это мне в Самтредиа мой фронтовой друг генерал Шалико Курашвили подарил. Изготовлен в начале ХIХ века и был преподнесен генералу Александру Петровичу Ермолову. Помните, был такой завоеватель Кавказа?
Кинжал был прямой с желобком посредине и золотой рукоятью, концом которой была голова тигра с рубиновыми глазами, а по лезвию его шла черненая надпись, которую Аглая, прищурившись, осилила без очков:
- "Друга спасет врага паразит", - прочла она громко и посмотрела на генерала. - Что это значит?
- Сам думаю, - развел руками Федор Федорович, - и не могу понять. И Шалико не знает. Загадка какая-то, да и все. Так мы, значит, завтра утром, как всегда, у входа.
- Хорошо, - сказала Аглая с легким разочарованием. Федор Федорович проводил Аглаю до ее двери.
Глава 14
Завтра опять бегали, ели, гуляли, вечером он привел ее к себе допивать "Изабеллу" и показал альбом с газетными материалами, где были несколько интервью с ним, три большие статьи и огромное количество маленьких вырезок. Одна из статей называлась: "Мирные будни героя войны", другая: "На подступах", третья: "Никто не забыт, ничто не забыто" - воспоминания генерала о погибших товарищах, в том числе и о Сереге Жукове. Но в основном это были заметки о разных парадах, собраниях, митингах, приемах и других торжественных церемониях, участником которых был генерал Бурдалаков, где его фамилия стояла в ряду с другими, иногда важными и громкими.
...Сидели, пили вино, вспоминали войну, говорили о болезнях, о нарушении природного равновесия, о молодежи, которая ведет себя распущенно: по улицам ходят в обнимку, в шортах и сарафанах, на пляже купаются в одежде настолько условной, что уже можно и вообще догола раздеться.
- А за границей, - сказал Федор Федорович, - вообще есть такие пляжи, где мужчины и женщины, совсем друг друга не стесняясь, купаются в чем мамаша родила.
Говоря об этом, он морщился и плевался.
И вот наконец наступил момент, к которому неизбежно подвели Аглаю и генерала их отношения. Генерал как бы невзначай положил ей руку на колено, а сам повернул голову в другую сторону. Она вздрогнула, замерла и повернула голову в противоположную сторону.
- А погоды, - сказал генерал, - тоже теперь стали чем далее, тем более аномальные.
- Да, - согласилась она односложно.
- Ни в коем случае не нужно кушать грибы, - сказал он и вдруг без всякого перехода кинулся на нее с такой яростью, с какой, может быть, брал Берлин. Завалил ее на спину, нырнул под юбку, ухватился за резинку. Она, не ожидавшая такой стремительной атаки, стала инстинктивно сопротивляться. Уперлась обеими ладонями в его колючее темя, надавила на него, и в это самое время, так бывает не только в кино, но и в жизни, раздался громкий стук в дверь. Он испугался и немедленно отпрянул в панике. Посмотрел на Аглаю, на стол, где стояло и лежало то, что было недопито и недоедено. В этой ситуации не было ничего противоестественного и противозаконного, тем более что они оба были как будто свободные люди. Но они не были свободные люди, они были советские люди, воспитанные, как дети, в сознании, что каждое их желание может быть немедленно открыто, обсуждено, осуждено и наказано. В данном случае их могут лишить путевки, выгнать из санатория, пропечатать в журнале "Крокодил", устроить персональное дело, исключить из партии, и это была бы для него катастрофа, а для нее... Для нее, впрочем, ничего бы не было, но и она испугалась.
Поэтому, когда в дверь застучали, генерал стал быстро прибирать на столе, а она отскочила к противоположной стене и, торопливо поправив юбку, уставилась в окно, будто специально только за тем сюда и пришла, чтобы любоваться вечерним видом из чужого окна. Наконец Федор Федорович подошел к двери, приоткрыл ее и увидел дежурную Полину, модную дамочку с большой грудью, обтянутой кофточкой из материала "джерси". Она стояла с листком бумаги.
- Вам записка, - сказала она и заглянула в комнату.
- Спасибо, - сказал генерал, пытаясь загородить ей вид своим телом, расставив при этом руки, словно хотел взлететь.
- А у вас прибрать не нужно? - спросила Полина, стремясь увидать что-нибудь хотя б из-под его подмышки.
- А чего вы ждете? - спросил он.
- Ответ писать будете или нет?
- Еще не знаю, - Федор Федорович вдруг вспомнил, что он не мальчик, а генерал, к тому же вдовец, имеет право, ничего предосудительного не совершил и никому нет дела до того, чем он занимается.
- Прочту записку, - сказал он резко, - и если надо, вас позову. А если не надо... - он задумался и, не придумав лучшего продолжения, заключил: - А если не надо, я вас не позову.
Он захлопнул дверь перед носом дежурной и, ворча что-то себе под нос, пошел назад к журнальному столику, где лежали его очки. Взял очки, прочел записку и позвал:
- Аглая Степановна!
Она обернулась и в еще не остывшем смущении подошла. Он молча протянул ей записку.
