- Зачем Ойстрахом? - сказал министр Эдуард. - Вы наш Паганини.
- Ну, уж скажешь, - стыдливо потупился вождь, но видно было, что сравнение ему понравилось. - А надпись эта что значит? - спросил он референта.
- Ну, я думаю... - сказал референт и, правда, задумался. - Здесь, я думаю, не хватает одной запятой. Надо читать так: Друга спасет - запятая врага паразит.
- Ага! - обрадовался Брежнев. - Значит, друга спасет, а врага пара... Все равно ничего не понимаю.
- Ну как же, - терпеливо объяснял референт. - Друга спасет, ну выручит в тяжелом положении, а врага - паразит, нанесет ему, панимаете, паражение. Помните, как у Пастернака: "Но параженье от пабеды ты сам не должен отличать".
- Ага! - сказал Брежнев. - Все оказывается, очень просто.
Глава 16
Леонид Ильич Брежнев, ныне полузабытый политический деятель, любил жизнь во всех ее сладостных проявлениях, отличался слабостью к женщинам, вкусной еде, дорогим автомобилям, ко всякого рода материальным знакам внимания: к орденам, оружию, золоту, драгоценным камням, ко всему, что блестит, звенит и побрякивает, и очень любил славословия. А день рождения это такой повод для слов и подарков, что лучшего не бывает.
Шестьдесят три года хотя и не круглая дата, но и ее именинник и его гости отметили хорошо. Много было выпито разных неслабых напитков, много закушено, много произнесено задушевных и пышных тостов, восхвалявших неисчислимые достоинства юбиляра. До кровати Бурдалаков добрался к пяти утра, днем приходил в себя, вечером выступил перед личным составом крейсера "Пермь" (знамя все-таки пригодилось) и только после обеда двадцать первого декабря, уже в день рождения другого великого человека, отправился назад в Сочи.
К чести генерала надо признать, что, хотя время, проведенное им в Новороссийске, и прошло в сплошном угаре, он об Аглае несколько раз вспоминал и думал... нет, не о том, чтобы связать с ней свою жизнь навсегда, но какое-то возможное развитие отношений не исключал. Понравилась она ему своей прямотой. Не кокетничала, не строила глазки, суждения обо всем имела прямые и ясные, а при этом была женственна и еще достаточно привлекательна. Поэтому перед возвращением в Сочи генерал использовал привычный способ добывания дефицита: позвонил секретарю новороссийского горкома, тот позвонил председателю горисполкома, тот еще кому-то, и в конце цепи оказался главный в Новороссийске универмаг, где Федор Федорович приобрел женские часы "Заря" и духи "Огни Москвы", их любила его покойная генеральша.
Приехал он на место незадолго до ужина, поставил в угол знамя, снял шинель и, звеня орденами, пошел с подарками к соседке. Деликатно постучался в дверь. Никто не ответил. Он еще раз постучал. Дверь отворилась, и Бурдалаков увидел перед собой Вячеслава Михайловича Молотова, многолетнего сталинского сподвижника. И хотя Молотов давно уже был низвергнут с вершин власти и в привилегиях приравнен к номенклатуре второго ряда, Бурдалаков, не забывши, что это был в государстве второй после Сталина человек, так растерялся, что открыл рот, но никаких звуков произнести не мог, кроме "а", "о" и "у". Молотов сквозь чуть затемненные стекла пенсне смотрел на Бурдалакова, на его погоны и ордена терпеливо и настороженно, ожидая, может быть, какой-нибудь провокации или даже ареста.
- Ы, - сказал Бурдалаков.
- Ы? - переспросил Молотов.
- Не, - возразил Бурдалаков.
- Не понимаю, что вам угодно, - начал сердиться бывший вождь.
- А Аглая Степановна где же? - наконец выдавил из себя Бурдалаков.
- Не знаю никакую Аглаю Степановну, - сказал Молотов и закрыл перед носом Бурдалакова дверь.
Бурдалаков спустился вниз, встретил сестру-хозяйку Калерию Фроловну, и та ему сказала, что Аглая Степановна Ревкина покинула санаторий сегодня утром, за неделю до истечения срока, указанного в путевке. Как, что, почему, Калерия Фроловна не знала, а Федор Федорович приблизительно догадывался.
Глава 17
А все получилось вот как.
Внезапный отъезд Федора Федоровича был Аглае очень неприятен. Не потому, что она рассчитывала на серьезное (хотя последняя встреча и могла зародить в ней кое-какие надежды), но потому, что произошло это неожиданно, второпях, накануне даты, которую ей хотелось бы отметить вместе с генералом.
А тут новая неприятность.
Утром 20 декабря пришло письмо от Диваныча, написанное кудрявым почерком с причудливыми завитушками и необычным стилем:
"Здравствуйте, Аглая Степановна! Добрый день или вечер!
