Сам он, однако, недоумевал. Из-за такого пустяка Гораций де Шалон не побеспокоился бы. Тот молча протянул ему листок Филиппа д'Этранжа. Ошибка в слове «δίκαιος» была обведена красными чернилами и оценка снижена на полбалла. Отец Дюран усмехнулся.
— Феноменальная принципиальность. Я-то полагал, что Потье подыграет дружку, — Дюран снова бросил взгляд на потемневшее лицо Горация. — Но что тебя смущает?
Тот злобно бросил листки на стол, передав Даниэлю один из них. Это была работа Лорана де Венсана. Она не содержала ни одной ошибки и была оценена высшим баллом. Дюран снова перевёл глаза на де Шалона.
— И что?
— Да ничего. Просто это не та работа, что сдал Лоран. — Гораций со злой досадой поведал о произошедшем на репетициях. — Либо Потье просто переписал его работу сам, либо дал Лорану возможность только что переписать всё под его диктовку.
Дюран внимательно вгляделся в записи. Если это сделал сам Потье, то одарённость юноши просто не знала предела. Отец Даниэль поручился бы, что это почерк самого де Венсана.
Естественно, отцов-иезуитов занимала одна и та же мысль. Что могло заставить Потье быть принципиальным по отношению к дружку д'Этранжу и — подыграть ненавистному Лорану де Венсану? Они молча уставились друг на друга. Шалон в ярости кусал губы, Дюран задумчиво почесывал лоб. Гораций лихорадочно просмотрел остальные работы. Высший балл получил — вполне заслуженно — Дюпон, на полбалла ниже были оценены работы Дамьена де Моро, Эмиля де Галлена и Филиппа д'Этранжа. Следствием трех грубейших ошибок в работе де Венсана, если бы работа Лорана — подлинная, а не подложная — была оценена по заслугам, мог быть только колпак с ослиными ушами. Почему Потье пошёл на подлог?
Гораций с досадой пихнул стул, в бессильной злобе швырнув листки на пол.
Подождав, пока друг успокоится, Дюран предложил все же ничего не предпринимать — они могут лишь подставить Потье и потерять его доверие. Это понимал и сам Гораций. Сказать правду, если бы Гастон осторожно довёл работу дружка Филиппа до совершенства и поставил бы ему высший балл — это означало бы, что преданность другу ему дороже принципиальности. Это скорее умилило и, может, чуть посмешило бы Горация де Шалона. Платон мне друг и все тут… Это было бы не по-божески, но по-человечески. Но нет. Потье поставил Истину выше друга и тут же нагромоздил над Истиной нечто невообразимое, причём особенно злило то, что невозможно было понять — что именно!
На оглашении итогов репетиций Дюран внимательно всмотрелся в лица. Бледная физиономия Потье выглядела несколько осунувшейся, лицо Лорана де Венсана несло печать бестрепетного спокойствия.
Но не всё было огорчительным и неясным. Порой и Дюран, и де Шалон имели повод порадоваться. Филипп д'Этранж, долгое время каявшийся весьма сдержанно и, как замечал Дюран, не очень искренне, теперь окончательно проникся доверием к педагогам. Поняв, что признания в искушении недозволенной литературой и в рукоблудии не смутили отца Даниэля и не заставили его думать о нём хуже, Дофин был обрадован такой снисходительностью до душевного трепета. Дюран обратился к нему лишь с кротким увещеванием.
Полным доверием порадовал и Мишель Дюпон, откровенно рассказавший о плотских искушениях, становящихся всё навязчивей, о постоянных осквернениях во сне и греховных помышлениях, на которых непрестанно ловил себя. Правда, тут отец Дюран кроток не был. Не тот был материал. Дюпону была предписана недельная епитимья, состоявшая из молитвенных и гимнастических упражнений и довольно сурового поста. Последнее было для Мишеля тяжелее всего, но он с готовностью покорился. Ему нравилась жесткая непреклонность таких мер, серьёзность и стоицизм натуры требовали и серьёзной работы над собой.
