— Он, конечно, негодяй. Что он сделал с Жанной д'Арк? Англичане могут оправдаться в казни национальной героини Франции ожесточением оскорбленной гордости, но чем извинить низкую неблагодарность француза? Нет ничего трогательнее Орлеанской героини, Спасительницы страны, и что же сделал Вольтер? Просто нагадил на пепелище мученического костра… Это — поругание… Пожалуй, он заслужил то, что с ним случилось после смерти, но я сам бы не стал… Для него довольно и ада. Он ведь в аду? Я слышал, что аббат Готье при первой вести о серьезной болезни Вольтера хотел исповедать его и уговорить отречься от всех заблуждений, но, хотя ему и удалось склонить Вольтера к чему-то вроде примирительного заявления, больной схитрил, и, едва поправившись, взял свое заявление назад, когда же новый приступ недуга свёл его в могилу, вместо генерального покаяния осталось всего два-три слова, что-то вроде: «Je meurs en adorant Dieu, en aimant mes amis, en ne haissant pas mes ennemis, en detestant la superstition»… Хорошенькое покаяние, ничего не скажешь… А раз он в аду, зачем беспокоиться на земле?
— А я почему-то понимаю Пюиморена… — Филипп был задумчив.
— И я понимаю, — отозвался Эмиль, — это не месть, но возмездие, дело не человеческое, но Божье. Пюиморен ведь уничтожал не живого человека, но символ мерзости. Не надо быть милосерднее Иезекииля! В шестой главе Бог устами пророка говорит: «Я наведу на вас меч, и жертвенники ваши будут опустошены, и рассыплю кости ваши вокруг жертвенников ваших…». А почему? — как истый талмудист вопросил Котёнок, подняв вверх указательный палец, — по сказанному, «ибо осталось беззаконие их на костях их».
Д'Этранж посмеялся, но неожиданно стал серьёзен.
— Странно. Руссо звал Вольтера лгуном и мерзавцем, а Вольтер Руссо — просто дураком.
— Боюсь, оба были правы… — высказал опасение Котёнок.
Ворон был задумчив и, казалось, погружён в себя.
— А, пожалуй, Котяра-то наш прав. В Паралипоменоне ведь говорится, что Иосия, который тридцать один год царствовал в Иерусалиме, делал угодное в очах Господних, когда «разрушил жертвенники Ваалов, и резные и литые кумиры изломал и разбил в прах, и кости жрецов сжег на жертвенниках их, и очистил Иудею и Иерусалим…» Сказано, «делал угодное в очах Господних…», стало быть, Господь не счёл бы поступок Пюиморена неправедным. Надо сжигать кости жрецов ложных богов.
— Да, Вольтер тоже ведь, если задуматься, вампир был, и избавить Францию от того потока пошлостей, которыми он наводнил её, могла только известь… Чтоб и следов не осталось, — проронил д'Этранж.
Отец Гораций и отец Дюран не принимали участие в этом разговоре, но слушали с улыбкой.
После им пришлось пожалеть об этом.
За прошедшие месяцы Дюран успел привязаться и к малышу Эмилю, и к основательному Мишелю, полюбить сердобольного Филиппа, и обаятельного Гастона, и обретшего подлинное благородство Дамьена. Неизменной добротой, пониманием и кротостью он привязывал к себе души незримыми, но неразрывными нитями, став для них незыблемым авторитетом и любимым учителем. К нему льнули, его обожали, им восхищались. Все они — питомцы отца Горация и отца Даниэля, видя давно спаявшую их дружбу, неосознанно подражали им даже в скупых монашеских проявлениях симпатии, в братских жестах, в коих проступали их любовь и взаимопонимание. Незаметно для самого себя Мишель Дюпон такими же жестами стал приветствовать и Дамьена, и Потье, и д'Этранжа, и маленького Гаттино. Котёнок обнаружил, что у него целая куча друзей, а Дамьен неожиданно понял, что его мнение спрашивают потому, что считают человеком, заслуживающим доверия, надежным, разумным и стоящим. Это было именно то, о чем он мечтал, но не знал, как добиться. И вот, перестав добиваться — получил сторицей. Потье начал звать Дюпона «Аквинатом», д'Этранж тоже проникся к нему симпатией. Все пятеро стали часто проводить время вместе — и Лоран де Венсан всё чаще оставался в одиночестве — либо в спальне, либо на мансарде…
В это же время произошло событие, весьма заинтересовавшее Дофина. Отец Симон, коллегиальный эконом, решил весной заняться постройкой нового павильона для оранжереи, и на досуге начав намечать фундамент, неожиданно наткнулся на странный предмет, который д'Этранж опознал как фрагмент старинной франкской кольчуги. Радости Дофина не было границ. Он тут же решил произвести дальнейшие раскопки и привлёк к исследованиям Потье и Дюпона. Де Моро и Котёнок выступали экспертами. Де Венсана все они игнорировали. Отец Симон уступил просьбе отца Дюрана, согласовавшего научную экспедицию с ректором, и счастливый Дофин к концу второго дня поисков стал обладателем кованого гвоздя, лошадиной подковы и странного предмета, в котором Дамьен угадывал деталь лошадиной подпруги, а Гаттино — наконечник стрелы.
