Ректора беспокоило только здоровье сынка префекта, и Дюран следил не столько за находками новоявленных историков, сколько за тем, чтобы у всех его подопечных было потеплее закутано горло. Однако, находок и в самом деле становилось с каждым днем всё больше, и сенсацией для всех старших классов стало следующее обретение Дофина. Осторожно срывая лопатой слой земли, он наткнулся на монету, представлявшую собой небольшой диск, с одной стороны которого в центре был крест, а с другой стороны — подобие замка в узорном круге. Оглядев находку Филиппа, Дюран удивился. «Это гро турнуа Филиппа IV Красивого», без труда опознал он монету. Д'Этранж был на седьмом небе от счастья, а отец Дюран, пользуясь случаем, рассказал им об этом короле, который, пожизненно нуждаясь в деньгах, прибегал к экстраординарным налогам, к принудительным займам, к порче монеты, а в 1306 изгнал из королевства евреев, конфисковав их имущество. Обложение налогами духовенства вызвало острый конфликт с папой Бонифацием VIII, из которого победителем вышел опять-таки Филипп, пленив пап в Авиньоне, он же ликвидировал орден тамплиеров, конфисковав его богатства…
— Подумать только, 1300-й год… — задохнулся от восторга Котёнок. — Пять с половиной столетий назад…
Дофин чувствовал себя именинником, его поздравил даже отец Аврелий, тоже с интересом осмотревший находку.
При этом де Венсан демонстративно игнорировал компанию своих одноклассников, однако, Потье, перехватив его раздражённый взгляд, обратился к Дюрану со странной просьбой — приобщить найденную монету к своей нумизматической коллекции. Дофин, бросив на Гастона сумрачный взгляд, тем не менее, не спорил. Отец Даниэль, поняв их опасения, забрал монету.
Филипп же д'Этранж в этот вечер окончательно решил посвятить себя истории.
Тут надо заметить, что жестокая мера отца Горация, заставившая Гастона расстаться с цветком Дениз д'Этранж, как ни странно, действительно способствовала обретению им некоторого спокойствия, телесного и душевного. Несколько недель подряд иссушавшая его любовная страсть отступила, ночами Потье теперь проваливался в глубокий сон без сновидений, успокоился и поправился. Гастон по-прежнему порой думал о девице, но мысли стали нежней и трепетней. В мечтах он видел её рядом с собой у алтаря, любовался её прелестным личиком, грезил о прогулках и нежных словах, которые хотел бы сказать ей.
Отец же Гораций, наблюдая за происходящим на лорановой мансарде, в очередной раз выругался.
— Тебе де Венсан исповедовал грех посягательств на собственную плоть? — спросил он вечером Дюрана.
— Нет.
— Так вразуми его — он грешит напропалую.
Во взгляде Дюрана, обращённом к себе, де Шалон увидел тоскливое уныние.
— Ты не мог бы взять вразумление на себя? Да и как вразумить? Он ни в чём не кается, и попытайся я что-либо сказать, Лоран сразу поймёт, что его убежище обнаружено и что за ним наблюдают.
Отец Гораций окинул друга не менее унылым взглядом.
— Всегда нравилось видеть, как под моим влиянием вчерашние мальчишки становятся мужчинами. Нравилось формировать души, вразумлять, наставлять. Но почему на этого хочется просто плюнуть?
Дюран вздохнул. Он понимал друга, но не хотел расписываться в собственном бессилии.
— Ладно, я поговорю, но со всеми. Может, он расслышит…
— Ты сам-то в это веришь? — де Шалон насмешливо поглядел на друга.
Дюран грустно покачал головой.
Вразумить можно, но вразумить можно только любовью. Но как вразумить отвергающего твою любовь? Недавно он случайно поймал взгляд мальчишки. В нём была едва нескрываемая ненависть. Лоран тут же отвёл глаза. Но почему, Господи? Дюран знал меру любви. Мера любви — это любовь без меры. У него не было ничего своего, кроме этих, вверенных ему душ, и он отдавал им всю безмерную любовь своей души, которая преображала и возвышала эти детские души. Но почему этот отрок неизменно отторгал его? Что может заставить человека отвергать твою любовь? Вопрос был далеко не риторическим, и Дюран знал ответ на него. Но боялся даже проговорить. Любовь может отторгнуть только самое порочное сердце, страшащееся таящегося в любви откровения. Только зло не может и никогда не захочет быть откровенным, только зло не умеет любить.
