День оказался для коллегии трудным. Адвокат без устали беседовал с надзирателями, отцом Горацием де Шалоном, от обвинения сначала остолбеневшим, а после обрушившим на клеветников набор отборнейшей ругани, к которой не прибегал уже десятилетие. Подобное обвинение, по его мнению, мог высказать только последний негодяй. С Дюраном они живут в одной комнате, и не было ни одной ночи, когда бы его друг не ночевал бы в их спальне, везде наблюдатели и надзиратели, коллегия просматривается насквозь, к тому же приписывать подобное омерзительное деяние Дюрану — откровенная низость. Истово и истинно верующий, даже если бы почувствовал искушение «соблазнить одного из малых сих» — Дюран никогда бы не совершил подобного. Просто не смог бы. Но он, Гораций, никогда не замечал в нём даже тени подобного искушения, притом, что друг откровенен с ним, к тому же — исповедуется у него. Он никогда не искушался ни мужчинами, ни детьми.
Мерзейшая клевета.
Мсье де Мирель задумчиво кивнул, затем побывал в библиотеке, на кухне, на корте. Из учеников коллегии первым он побеседовал с племянником. Франсуа пожал плечами и назвал сказанное бредом. Дамьен де Моро взбесился. Последний месяц он возился с Котёнком сутками, и прекрасно знает, что тот только и думал, что о турнире. Какое растление? Никто его не трогал! Эмиль, что, сам сказал это на отца Дюрана? Юрист все же снизошёл до ответа. «Нет, Эмиль не говорил ничего подобного» «А кто же тогда сказал?»
Этот вопрос разозлённого щенка адвокат оставил без ответа.
Мишель Дюпон, сынок Жана, друга де Миреля, сразу понял, о чём его спрашивают, сказывался опыт приюта, где подобное редкостью не было и миновало его самого лишь чудом, но Мишель отверг обвинение по иной причине. Его кровать рядом с кроватью Эмиля, объяснил он, с другого бока — кровать Потье. Оба они могли бы поручиться, что Котёнок был ежевечерне приводим Дамьеном с корта, падал на кровать и спал без задних ног. Кроме того, приписать такому человеку, как отец Дюран, два столь ужасных греха — совращение одного из малых сих и греха содомского — это превосходит всякую клевету. Эмиль, предложи ему отец Дюран что-то подобное, просто упал бы от ужаса в обморок. Кроме того, он, Дюпон, не заметил в поведении Котёнка никаких изменений с начала года, между тем те, кого это касалось, он помнил по приюту, сильно менялись. Никто после не смеялся и даже улыбаться не мог. Котёнок же неизменно был весел и жизнерадостен.
Значит, никто его не растлевал.
Гастона Потье адвокат нашёл на пруду вместе с будущим его сиятельством Филиппом д'Этранжем, сыном префекта. В цитадели иезуитов, отметил он при этом, не было никакого чинопочитания, ибо мсье Потье пытался поймать последнюю осеннюю лягушку и осторожно подкрадывался в ней с самодельным сачком, сделанным только что из старой салфетки, а его дружок призывал оставить лягушку в покое, в ответ на что Гастон, называя сынка префекта идиотом, требовал не мешать ему. Он, Гастон, посадит её в банку и займется исследованиями принципов её передвижения, а потом напишет про это работу для отца Обертена Эрвьё, а если Дофин будет мешать ему, он, Гастон, ночью выпустит пойманную лягушку ему за пазуху.
Представившись юношам, адвокат коротко изложил суть дела, но задать вопрос не успел. Если Франсуа, Мишель Дюпон, Дамьен де Моро и отец де Шалон, хоть и реагировали на обвинение достаточно эмоционально, но все же понимали, о чём идет речь, то д'Этранж и Потье смотрели на него в полном недоумении. Они даже переглянулись, после чего сын префекта объяснил адвокату, что несколько лет назад отец говорил ему о процессе негодяя Анри Дюбуа, который растлил нескольких девиц. Но Эмиль-то — не девица! Как его можно растлить-то? Юрист почесал за ухом и спросил Потье, помнит ли он, Эмиль всё время ночевал в спальне? Тот кивнул. Конечно, а где ему спать-то, на корте, что ли?
Господин де Мирель направился в библиотеку, про себя размышляя, что иезуитское образование несколько странно… Если бы Потье и д'Этранжа услышал отец Дюран, он бы заметил, что дело не в образовании, но в чистоте души его некоторых воспитанников.
Однако, эта чистота была, увы, осквернена в этот же день. Когда, все же поймав лягушку, Потье собирался помыть её в умывальнике, оба натолкнулись здесь на Дюпона, которому поторопились рассказать об глупейших вопросах адвоката. Тот, выслушав наивных приятелей, высокомерно ухмыльнулся и поведал им, что растлить мальчика можно столь же просто, как и девицу, и весьма понятно объяснил — как именно. Потрясённый этими сведениями Потье не заметил, как лягушка, оставленная им в раковине, выпрыгнула наружу и забралась в щель между умывальниками, Филипп несколько по-дурацки улыбался, растерянно и испуганно. Дюпон же, довольный, что просветил наивных простаков, не знающих жизни, направился на кухню.
Предпринятое расследование не дало никаких результатов.
