Оставался последний разговор — с самим Эмилем, который весь день был с матерью. Ректор, который внимательно наблюдал за расследованием, зло и мстительно потирал руки. Жасинт де Кандаль уже понял, что или мерзавцы из Лютерова колледжа, или хлюсты из безансонской гимназии, или законченные негодяи и завистники из школы Арваля устроили ему эту подлость. Но не вышло, господа подонки! Однако, если эта бабёнка думает отмолчаться — это у неё не получится. Или она назовет имя негодяя — или пусть забирает отсюда своего сынишку и отдаёт его в платную школу. Жаль малыша, он-то ни в чём не виноват, но мамаша заплатит за свои глупости!
Сам Жофрей де Мирель, едва увидел Эмиля, вздохнул и подумал, что прежде, чем затевать эти утомительные разбирательства, нужно было просто взглянуть на мальчишку. Кристально-чистые глаза Эмиля де Галлена лучше всяких слов свидетельствовали о правоте отца Даниэля Дюрана. Этот малыш, как д'Этранж, и Потье, просто не мог понять, о чём его спрашивают. Но, если те двое хотя бы знали это слово, то Эмиль слышал его впервые. Мать, пытавшаяся лаской и уговорами выпытать, не сделал ли ему чего-нибудь дурного отец Дюран, натолкнулась на стену непонимания. В свою очередь Эмиль не мог понять, почему мать не понимает его? Чего хочет отец ректор? Отец Дюран — самый добрый, самый умный, самый лучший человек на земле, он, Эмиль, очень любит его. И он, отец Дюран, тоже любит его, Эмиля, твердил он. Что же тут не понять-то? Мальчика увели.
Мать сжимала белыми пальцами виски и качала головой.
Отец ректор предложил адвокату осмотреть мальчика. Растление оставляет следы. Мадам де Галлен побледнела, Дюран поморщился, и пробормотал, что если это и допустимо, то только когда малыш уснёт, иначе ему будет нанесена непоправимая душевная травма. Дюран страшно устал душой за этот длинный и столь тяжёлый день, хотел остаться наедине с Горацием, отдохнуть, обсудить абсурд ситуации, успокоиться, придти в себя. Неожиданно услышал, что мадам де Галлен на вопрос ректора о том, кто сообщил ей о растлении сына, со слезами в голосе ответила, что дала слово сохранить его имя в тайне. Она поклялась на распятии.
В ответ ректор вздохнул и развёл руками. Что ж, раз так… Жасинт де Кандаль отдал распоряжение отцу де Шалону собрать вещи Эмиля. Мальчик покидает коллегию. Дюран резко поднял голову. Он заметил стальной блеск в глазах Жасинта де Кандаля. Ректор не шутил и не пугал женщину. Мадам де Галлен стремительно поднялась. Она оказалась в тупике. Просить оставить сына в той коллегии, учителя которой она утром обвинила в растлении, было ниже её достоинства. Она побледнела и молча озирала ректора. Дюран бросил неприязненный взгляд на Аманду де Галлен. Глупая женщина. Зачем было затевать всё это? Впрочем, материнская тревога была и понятна, и оправдана, но скрывать имя обманувшего её негодяя? При этом, не разумея, что руководит ректором в его желании отправить Эмиля из школы, он понимал, что само проведённое расследование, останься Эмиль в школе, сделает его и посмешищем, и мишенью для острот. Причём, острот — далеко небезобидных. Вошёл отец Гораций с саквояжем Эмиля. Встретившись с ним глазами, Дюран помрачнел. Бедняжка Котёнок. Абсолютное незлобие и кристальная чистота души и тела — Эмиль был ангелом во плоти. Дюран сжал зубы, почувствовав, что на глаза навернулись слезы. Он торопливо поднялся, попросив отца ректора разрешения вернуться к себе. Даниэль не хотел видеть отъезд Эмиля.
Но как причудливо и странно сбылся его недавний кошмар. Он потерял Котёнка.
Даниэль почти без сил добрёл к себе в спальню. Сел, а точнее, почти упал на кровать. Ощутил бесконечную усталость и гнетущее томление души. Неожиданно его грудь нервно сотряслась, сковала беспомощность. Даниэль зашёлся истеричными рыданиями, несколько минут захлебывался слезами. Зачем? У него и помысла подобного не возникало. Он был мужчиной — и искушался женщинами, а так как в коллегии их не было, то не было и искушений. Работа поглощала его целиком, он вкладывал в детей душу. Зачем приписывать ему непотребное? Эмиль… Господи, осквернить мальчонку, который смотрел на него как на отца, и в котором он, и впрямь, видел сынишку? Дюрана словно облили ушатом грязи. Кому могла придти в голову подобная мерзость? При этом у него было странное, тяготящее его ощущение, что это не конец, что началось что-то мрачное и тяжкое, оно навалилось на душу и не отпускало. Гаттино, малыш, как же это?
Чуть успокоившись, тихо опустил голову на подушку и пустыми глазами уставился в потолок.
