— А помните, отец Дюран…Вы говорили, что чистота намерений и внутренняя уверенность в своей правоте позволяют человеку вести себя с достоинством, не прятать глаза и быть спокойным в совести?
Говорил, подтвердил Дюран, подумав, что мальчика огорчила необходимость подслушать разговор матери и её подруги. Но Эмиль и не думал об этом. Он понимал мать, неосмотрительно давшую слово негодяю, но понимал и свою правоту. Вовсе не это его угнетало.
— Почему я боюсь его? Почему я его — уже разоблаченного — боюсь? Я ведь сейчас говорю с вами, а сам ловлю себя на мысли, что боюсь придти в спальню, встретиться с ним глазами. Я прав — и я его боюсь… Почему? Я уговаривал себя, что это презрение, что я злюсь на него, но все это не так. Я просто боюсь и почему-то чувствую себя виноватым…
Отец Дюран опустил глаза и задумался. Он тоже не хотел идти в спальню.
Лоран был подлецом. Даниэль прозревал это раньше, теперь это становилось очевидным. Нет, они не проглядели это, просто зло, привыкшее жить в измерениях Духа и маскироваться в них, приобретает столь тонкие и изощрённые формы, что они с трудом различимы и для самого внимательного глаза. Такое зло скорее углядишь по его отражению в соседних душах, искажаемых им, нежели заметишь в тихом и опрятном мальчике с серыми, глубоко посаженными глазами и волосами блеклого мышиного цвета. Безликий и бесцветный, сливавшийся с серой стеной серый гадёныш…
Ни разу за полгода зло в нём явно не проступило, не продемонстрировало себя, между тем, судя по итогам, оно было далеко недетским, но зрелым и совершенным, закончившим свой цикл развития уже в шестнадцать лет. Где его исток? Каков генезис? Глупцы полагают, что все дети — чистые доски, на которых опытный учитель может написать всё, что угодно. Какое там… Невозможно разборчиво писать на перепачканной бумаге, а душа каждого исписана уже от рождения. Вот Эмиль — чист. Но чиста не доска, а душа, душа, отталкивающая подлость, как навощенная поверхность — воду.
Эмиль даже не постигает мотивации поступков де Венсана.
Но разве он сам — постигает? Что руководило Лораном? Он завидовал вниманию, которое уделялось малышу? Но ведь сам он избегал любого внимания. Ревновал? Непохоже. Чего он добивался? Эмиля могли забрать из коллегии, но ведь это получилось, в общем-то, случайно — ректор рассердился. Если бы Эмиль остался… Вряд ли Лоран ожидал… или ожидал? — что это разрушит основы любви — Эмиля к нему и его — к Эмилю? Почему удар де Венсана — рассчитанный и направленный — пришёлся по Котёнку — самому беззащитному и слабому, не представляющему для него ни конкуренции, ни опасности?
А все остальное? Почему Потье переписал его работу? Почему Дамьен де Моро бледнеет при упоминании его имени — и почему проиграл ему на турнире? Почему сын префекта, мальчик, рыдающий из-за погибшей бабочки, — зовёт его вампиром? Почему добродушный гурман Дюпон умолкает и погружается во мрачные раздумья при виде Лорана де Венсана?
Отец Лорана — бывший начальник полиции… Глупо думать, что за высокими стенами коллегии можно укрыться от жизни. Разве они нивелируют неравенство их происхождения или неравенство дарований? Странно, но почему отец согласился потворствовать злобным прихотям сына? Что собой представляет мсье Антуан — не в женских историях, а в жизни? Впрочем, женские истории — тоже часть жизни… В любом случае — вопросов было больше, чем ответов.
Не мог отец Дюран ответить и на иррациональный вопрос Эмиля. Он понимал малыша. Подлость, концентрированное зло, изливающееся из души негодяя в бытие, — сила пугающая и страшная. В ней — первозданный хаос бесовского падения и опошления высоты и святости, хаос исступленного своеволия и искажения духа, мертвящая зараза склепа. Малыш всё чувствовал верно. Эмиль, ангел, видел страшный лик зла, призрачную, но пугающую тень дьявола, духа злобы. Что до объяснений — где же их взять?
Тем не менее, они неумолимо приближались к спальному корпусу — и вскоре подошли и к спальне. Эмиль на входе напрягся, глубоко вздохнул, на миг закрыв глаза — потом решительно переступил через порог, и Дюран заметил, что в этом слабом мальчонке — немалая сила духа.
Однако вся моральная подготовка Эмиля оказалась напрасной.
