Но подобная концепция переворачивает истинные отношения между явлениями. Если мы наблюдаем мораль в том виде, как она существует, то мы видим, что она состоит в бесчисленном множестве специальных, точных и определенных правил, которые предписывают определенное поведение человека для различных ситуаций, возникающих наиболее часто. Одни правила определяют, какими должны быть отношения супругов между собой; другие – каковы отношения людей с вещами. Некоторые из этих максим изложены в кодексах и применяются четко установленным образом; другие вписаны в публичное сознание, выражаются в афоризмах народной морали и подвергаются санкциям просто осуждением нарушающего их поступка, а не посредством определенных наказаний. Но и те и другие не перестают обладать собственным существованием и жить собственной жизнью. Доказательством служит то, что некоторые из них могут находиться в болезненном состоянии, тогда как другие, наоборот, – в нормальном. В одной стране правила семейной морали могут обладать всем необходимым авторитетом, всей необходимой устойчивостью, тогда как правила гражданской морали, наоборот, ослаблены и размыты. Здесь, следовательно, существуют факты не только реальные, но также и относительно автономные, поскольку они могут быть по-разному затронуты происходящими в обществах событиями. У нас нет никаких оснований видеть в них просто аспекты одного и того же предписания, которое составляло бы всю их сущность и всю их реальность. Наоборот, как раз это общее предписание, каким бы образом его ни понимали в прошлом или ни понимают теперь, образует не реальный факт, а простую абстракцию. Никогда ни один кодекс, никогда общественное сознание не признавали и не санкционировали ни моральный императив Канта, ни закон полезного, в том виде как его сформулировали Бентам, Милль или Спенсер. Все это общие соображения философов и гипотезы теоретиков. То, что называют общим законом нравственности, – это просто более или менее точный способ схематически, ориентировочно представлять моральную реальность, но это не сама моральная реальность. Это более или менее удачный итог, синтез черт, общих для всех моральных правил; это не есть правило подлинное, действующее, устоявшееся. Для реальной морали общий закон морали – то же самое, что гипотезы философов, предназначенные выражать единство природы, представляют собой для самой природы. Он принадлежит сфере науки, а не сфере жизни.
Таким образом, фактически мы руководствуемся на практике не этими теоретическими взглядами, не этими общими формулами, но частными правилами, направленными исключительно на особые ситуации, которые они регулируют. Во всех, даже наиболее важных, событиях жизни, чтобы узнать, каким должно быть наше поведение, мы не обращаемся к так называемому общему принципу нравственности для того, чтобы затем выяснить, как он применяется к отдельному случаю. Но существуют способы действия, определенные и специальные, которые нам навязываются. Разве, когда мы повинуемся правилу, предписывающему нам стыд и запрещающему инцест, мы знаем только связь, которую он поддерживает с основополагающей аксиомой морали? А если мы отцы и, оказавшись вдовцами, обязаны полностью управлять жизнью нашей семьи? Чтобы знать, как мы должны действовать, нам нет необходимости восходить ни к высшему источнику нравственности, ни даже к абстрактному понятию отцовства, для того чтобы из этого вывести, что оно требует в данном случае. Право и нравы определяют наше поведение.
Мораль, таким образом, не нужно представлять себе как нечто очень общее, что конкретизируется по мере того, как это становится необходимым. Наоборот, это совокупность определенных конкретных правил; это своего рода шаблоны с четкими очертаниями, в которых должно протекать наше поведение. Мы не должны конструировать эти правила в тот момент, когда надо действовать, выводя их из более высоких принципов; они существуют, они полностью готовы, они живут и функционируют вокруг нас. Они представляют собой моральную реальность в ее конкретной форме.
