Последний проблеск сознания заставил княгиню открыть помутневшие глаза.
- Ольвик?.. - прошелестели её губы перед тем, как она провалилась в вечную темноту.
Мужчина опустился на колени, закрыл ей глаза и поцеловал в остывающие губы. Потом он тяжело поднялся на ноги и зашагал по дороге в сторону виднеющегося в ноябрьском сумраке посёлка.
* * *
Проснулся я от холода. Солнце уже садилось, и весенний воздух остывал очень быстро. Я попытался встать, чувствуя себя совершенной развалиной. Болело всё - даже те органы, мышцы и части тела, о которых я раньше и не подозревал. Отпрессованные бетономешалкой по имени Ярослав Панько, они скулили и жаловались своему непутёвому хозяину. Кое-как натянув на себя ещё влажные джинсы и футболку и с трудом выбравшись наверх по крутому склону овражка, я потащился в посёлок.
Машина моя по-прежнему стояла у дома Бадариных. Улица была пустынна. Я долго сидел, привалившись к тёплому колесу. Что теперь? Куда теперь? Надо ли вообще что-то делать и куда-то идти? У меня было такое ощущение, что моя жизненная дорога упёрлась - здесь и сегодня - в глухую стену. Вот я и сидел у подножия этой стены, тупо уставившись на носки своих грязных и мокрых кроссовок.
А потом в воображаемой стене скрипнула незаметная ранее калитка и выпустила на деревенскую улицу стайку детей. Сначала мимо меня, буксуя в дорожной пыли, прополз, виляя рулём и натужно кряхтя, велосипед, обвешанный сразу тремя белобрысыми пацанятами. За ним с жалобным нытьём "Теперь мы! Теперь мы! А когда же мы?" протрусили две девчонки лет семи-восьми. А уж следом выступал важный, как петух, щекастый мальчишка того же возраста. Он так же, видимо, вожделел своей очереди кататься, но считал ниже своего достоинства это демонстрировать.
- Эй, пацан! - окликнул я его хрипло и сам поморщился от звука своего голоса. - Покажешь, где Ксеня живёт?
Пацан остановился и, сморщив нос, воззрился на меня весьма критично. Одна из девчонок, преследовавших велосипед, оглянулась и подошла к нам.
- Я могу тебя проводить, - сказала она. - Ксеня моя мама.
Поднатужившись, я после нескольких попыток принял-таки вертикальное положение и направился вслед за своей провожатой. Мы прошли посёлок насквозь и, выйдя за околицу, проследовали к отдельно стоящему над лесной балкой домику. Сдвинув в сторону гардину, приспособленную на распахнутых по случаю хорошей погоды входных дверях от назойливых мух, она просунула голову в сенцы:
- Ма-а-ам! К тебе пришли!
- Сейчас выйдет, - сказала девчонка мне и, заложив руки за спину, стала с интересом меня рассматривать.
- А ты не боишься разговаривать с чужим дядькой и ходить с ним одна по посёлку? - осведомился я, раздражённый её беззастенчивым вниманием. - Мама тебе не говорила, что это опасно?
- Почему?
- Разве ты не знаешь сказку про Красную Шапочку?
- А разве ты волк? - засомневалась девчонка.
- Я-то не волк. Я хороший. Но дядьки бывают разные.
Она разулыбалась, демонстрирую дырку на месте переднего зуба.
- Мама говорит, в Юрзовке детям нечего бояться. Плохие дядьки дохнут ещё на подлёте.
Она громко заголосила какую-то несуразную песню на тарабарском языке и попрыгала вглубь сада. А я остался переваривать. Да уж, не каждый день услышишь подобные сентенции от семилетнего ребёнка...
Занавеска снова отодвинулась, продемонстрировав стоящую в дверном проёме хозяйку дома и две детские мордашки, выглядывающие из-за её юбки.
Ксеня совсем не изменилась с того дня, когда я видел её через просветы плющовых зарослей на достопамятном совете. А, может, даже стала моложе? Нет, конечно. Это я стал старше. В юности тридцатилетние кажутся уже чуть ли не стариками. А сейчас я и сам уже почти достиг этого возраста. Поэтому смотрел на женщину, которая, несмотря на прошедшие годы выглядела молодо и свежо, и недоумевал. Так сколько же ей лет? Белокожая, немного полноватая здоровой женской полнотой, с глазами цвета бутылочной зелени и пепельно-русой косой, перекинутой на плечо - она с равным успехом могла быть и двадцати- и сорокалетней. Женщина без возраста.
- Да-а, Митя, - протянула она, - оглядывая мой непрезентабельный внешний вид. - Укатали Сивку крутые горки...
И отступила в сторону, пропуская меня в хату.
Этим вечером я, - голодный, битый и несчастный, - был, наконец, накормлен, спроважен в натопленную баню, напоен целебными отварами, смазан целебными мазями и уложен спать. Сны в эту ночь мне, слава богам, не снились.
* * *
