- Ну, - отозвался Семёныч, - в смысле держит ворота открытыми для стражей. Раньше, я слышал, в этом не было необходимости - стражи были более близки к Морану, нежели к людям. А потом, когда они ассимилировались здесь, очеловечились, связь ослабела... В общем, стало им всё труднее находить ворота, проникать в Моран, а, значит, выполнять свои прямые обязанности. Вот и придумали выход - выбирают стража наиболее чистого по крови, который через поколения не утратил способности чувствовать Моран, и он - или она - проводит периодически определённые ритуалы для поддержания связи. Уж какие именно ритуалы - не знаю, это ты у Милки Бадариной поинтересуйся.
Я выслушал пояснения, сидя на кровати, потом застегнул ремень и натянул футболку.
- А жрецы не могут ворота открывать? - я отдёрнул штору и вошёл в комнату, где Семёныч накрывал завтрак.
- Не-е, не могут. Только охотники...
Он говорил что-то ещё, но я его уже не слышал, а стоял на пороге, ослеплённый сиреневым сиянием предрассветных окон.
В следующее мгновение я выскочил на крыльцо, громыхнув дощатой дверью с железными запорами, и кинулся, ошалев, за ворота как был - босиком.
Передо мной лежал пушистый, белоснежный мир. Он слепил глаза чистотой, он таял под моими ногами и охлаждал жар бросившейся мне в голову крови...
Опомнившись, я вернулся в дом и стал метаться по комнате, обуваясь и натягивая куртку.
- Семёныч... - я растерянно посмотрел на него.
- Беги уж, заполошный, - вздохнул он, - думаю, успеешь.
Я не помню дороги. Помню только, что серое утро, принаряженное новыми белыми покровами, уже почти вступило в права, когда я издалека заметил на степной грунтовке, ведущей к Воротам, одинокую фигурку в знакомом ярком пуховике. Я догнал её у самой рощи, заледенелый вязник которой прятал в своей глубине проход в иное будущее. Иное будущее для неё. И для меня. Для каждого из нас по отдельности.
Нерешительно замедлив шаг, а потом и вовсе остановившись шагах в пяти, я окликнул Лесю. Наверное, она слышала меня давно и, не оборачиваясь, знала кто её преследует. Поэтому сейчас она только остановилась, сжалась, втянув голову в плечи и глубоко упрятав руки в карманы, но так и не оглянулась.
Из рощи, отряхиваясь от снега, вышла мора. Снова она и снова всё та же. Что-то слишком много стало её в последнее время. Везде.
Легко перемахнув через поваленное дерево, мора приблизилась к Лесе и взяла её за руку в ярко-красной варежке с белыми снежинками. На ногах у Леси я разглядел смешные лохматые унты - мы вместе покупали их в наше путешествие по северу. Примеряли, дурачась и торгуясь с суровым продавцом на рынке народных ремёсел. Нам было весело. Мы были влюблены и счастливы. И пока ещё свободны - от собственного предназначения, от покорности давлеющему над нами року, от собственных ошибок. Как ни странно, именно это воспоминание, порождённое лохматыми унтами, заставило меня, наконец, со всей очевидностью осознать весь ужас происходящего. В пяти шагах и, одновременно, на расстоянии целой вечности передо мной стояло моё, абсолютно моё - до последней ниточки, каждой чёрточки, знакомой до боли, щемяще родной, со всеми её варежками, веснушками, сумасбродствами, с её болью и неприкаянностью. У меня её отнимают насовсем. Теперь мне стало понятно, что на самом деле я никогда не воспринимал наш разрыв, как нечто непоправимое, окончательное. Несмотря ни на что. Ни на боль разлуки, ни на горечь измены, ни на объективное отсутствие какой-либо надежды вернуть утраченное. Только сейчас остро и беспощадно меня ударило осознание окончательности. Нет больше моей Леси. А эта незнакомая девушка в её одежде - кто она? И зачем она мне такая? И где мне искать МОЮ? В каких ледяных пещерах отчуждённости? Как расколдовать её и приручить снова? Возможно ли это вообще?
- Где мне искать тебя? - сказал я вслух.
Леся обернулась, дёрнула рукой, зажатой в пальцах Бажины. Мора посмотрела на меня тяжело и сумрачно.
- Пора, - сказала она и повела за собой покорно переставляющую ноги яську.
Прежде чем скрыться в зарослях, Леся приостановилась, обернулась и, всё-таки высвободив руку из цепкого капкана, прищемившего её красную варежку, помахала мне на прощанье тонкими пальцами. В сером рассвете первого зимнего дня её рука тускло блеснула белым золотом кольца в виде замысловатой растительной вязи.
* * *
Я бесцельно бродил по степи и по улицам посёлка - истекающий кровью раненый зверь, стремящийся безостановочным движением унять боль ран и страх близкой смерти.
Как больно. Как же больно любить. Как мучительно и бестолково. Как унизительно, как нелепо. Боги! Как же я понимаю сейчас своего отца! Может, мне поступить сейчас как он в своё время: попросить Сурожь о милости избавления от тягостных страстей и мучительной памяти о них? Никому любовь в нашем роду не приносила счастья...
