– Ещё тридцать лет ехать буду и не доеду… – пробормотал Семён Геннадьич. – Как ты мне сказал тогда, что Союз развалился, я трое суток спать не мог. Думал, не сойти ли с поезда. Только куда идти-то, в чужую параллель? В прошлое? На кой оно сдалось, когда знаешь, чем всё закончится… Был я молодой, был я дурак, думал, я кремень-человек, пешком до Моря дойду. А вышло? Душа моя слабая и привязчивая, оттого все у меня наперекосяк и наискосок…
– Геннадьич, – предостерегающе сказал Ясень, – зря ты это. Хочешь – верь мне, хочешь – не верь. Это ты сам от себя отговариваешься. В том всё и зло. Как перестанешь – доедешь. Отговариваться перестанешь, а не Родину любить. Ты не обижайся, но, по-моему, ты Моря боишься. Потому и ищешь себе якорь, чтобы тысячу лет ехать и не доехать. А Море – оно светлое.
– А ты почём знаешь? – зыркнул на него дядя Сёма. – Ты его видел?
– Во сне видел, – серьёзно сказал Ясень.
Странно, но дядя Сёма ему сразу поверил, согласился и успокоился.
У Инея глаза лезли на лоб от этого разговора. Он совсем оробел и поэтому понемножку ел, чтобы не пялиться на папу и Геннадьича и не привлекать лишнего внимания. Сначала доел бутерброд, потом выпил чай, потом стал грызть, протерев рукавом, жёлтое яблоко… Всё это напоминало фантастический фильм. Небывальщина, красота нарисованная, сон сном. Но в живой Нефритовой Электричке стояла на столике дяди-Сёмина мутная водка и невкусные огурцы, да и сам волшебный поезд был абсолютно, непререкаемо настоящим – хочешь, нацарапай что-нибудь на облачной стене, хочешь, расковыряй пальцем синий бархат… Таинственная Электричка не казалась очень уж жуткой, гораздо жутче были сейчас дядя Сёма и папа, а вернее, то, как по-взрослому, просто и горячо они обсуждали волшебные дела, и какими невесёлыми эти дела были. «В сказку попал», – подумал Иней и тяжело вздохнул.
Он понял, что дядя Сёма Геннадьич происходит из другого мира. Он вспоминал, как играл в другие миры с Лёнькой, и начинал запоздало бояться за себя и друга. Что, если бы они в самом деле попали в другие миры? Плохо бы им пришлось.
«Хорошо, что папа рядом, – подумал он. – Папа всё может». Иней незаметно потрогал папин рукав и опустил голову.
А папа вдруг обнял его крепко-крепко и прижался носом к макушке.
– Где сходить будете? – спросил дядя Сёма.
– Давай на станции, – ответил Ясень.
Иней уже устал удивляться и только спросил мысленно: «Почему же мы на станции не садились?»
Папа положил гитару в кофр и встал.
– Геннадьич, – сказал он громко, – не последний раз видимся.
– Может, что и последний.
– Нет, – улыбнулся Ясень, – я тебя ещё на берегу подожду.
И дядя Сёма тоже улыбнулся, снова собрал лицо в лучики морщинок:
– Ну, держись, раз слово дал… А ты, Иней, не бойся ничего. Всё будет хорошо.
Иней молча кивнул.
Они с папой вышли в тамбур. За окном нёсся прозрачный зелёный лес. Уже не такой чудесно светлый, как там, где они шли пешком, обычный лес, но всё равно красивый. Только с мусором.
Вдали показался полустанок. Нефритовая Электричка замедлила ход, остановилась, отворила двери. Они вышли и подождали, пока она проедет – помахали руками дяде Сёме, высунувшемуся из окна. Потом направились к лестнице, спускавшейся с края платформы…
«Это ведь наша платформа, – настороженно примечал Иней. – Та самая. Зачем мы на неё обратно приехали? Столько ехали и обратно вернулись. Опять в палатке жить будем?» Он ничего не имел против палатки, просто странно всё было. Но к папе с вопросами он не лез. Папа сутулился и вздыхал, и понятно было, что думает он о дяде Сёме и всякой печали.
Прошли по лесной тропе, свернули в положенном месте, увидели просторное поле и далеко-далеко на высоком шесте фонарь фермера. Вскоре показалась и знакомая просёлочная дорога, под ногами захрустели камешки обочины. Иней крутил головой, узнавал места. Вот тропинка к пруду. Вот покрашенный жёлтой краской дом соседа с цветниками, теплицами и резной беседкой. Вот голубой дом другого соседа, а дальше третий сосед, дом каменный с красной крышей…
А за каменным домом стояла их дача.
Целая. Целёхонькая.
– Ой, – сказал Иней и остановился.
Папа потрепал его по волосам.
– Чего – ой? – поинтересовался он.
– Это же наша дача.
– Ну да. Я ж говорил – жить на даче будем.
– Она же сгорела!
– Где-то сгорела, где-то не сгорела, – Ясень рассмеялся. – Инька! Да ну что ты жмёшься, валенком прикидываешься. Ты парень умный, дошёл умом-то, я ещё в поезде заметил. Дача класс! Всю своими руками построил! И печь сам положил. А ты как думал? Твой папа через десять лет с того света вернулся – думаешь, у тебя обычный папа? У тебя волшебный папа! Ты чего, испугался? Инька! Щелбан за испуг!
Смерклось. Осень зажгла лампу. Жёлтый электрический свет казался мертвенным и словно бы душным, как туман. В белёсом плафоне лежали дохлые мухи.
– Алик, – ровно повторила Осень, – приди в себя.
Алей взглянул на неё исподлобья.
Они сидели на Алеевой кухне, и перед обоими уже остыл чай. Алей нервно теребил хвост металлической змеи, обвивавшей его шею. Пальцы точно приклеились к чешуе.
