- Ладно, Кураша сказал, чтобы тебя особо не напрягали недельку, – теперь настала очередь кивать головой Сальмит. – Но от работы вы хрен у меня отвертитесь. Таким образом, пока нога заживает, недельку поспите на верхней палубе. Есть вопросы?
- Нет, – слишком довольно ответил Лорени, и сдержано, стараясь быть более сухим, отозвался Цурбус. Фух, неделю отстояли.
А неделя, как известно, всегда пролетает быстро. Особенно, когда ты работаешь, и на отдых практически нет времени. Только лишь ночь. На корабле работы всегда много, и вот получилось так, что практически всю неделю Лорени и Цурбус чистили пушки, разбирая их и собирая заново. Правда, помогали им в этом канониры, но в остальном парни справлялись сами. Был среди расписания и камбуз, где Лорени чувствовал себя, как не в своей тарелке, кстати, помывая тарелки. Здесь властвовала страшная женщина, и прислуживал ей раздражающий Данки. Хотя, иногда Лорени казалось, что всё наоборот, уж больно Муар вёл себя, как у себя дома. Но второй кок явно прикипел душой к сыну адмирала и подкармливал его конфетами. А поскольку Цурбус не любил сладкое, а на ужин постоянно давали конфеты, то он небрежно отдавал их рыжеволосому, а потом с удивлением смотрел, как он запихивает их, чуть ли не все, в рот. Правда, Лорени перед тем, как принять их из рук Бахму, постоянно кидал на сына пирата полный негодования взгляд, как будто Цурбус предлагал ему что-то сверхнеприличное. Но всё равно потом брал, а уже к концу недели даже не спрашивая. Сгребал со столешницы, оставляя только яркие фантики.
Вообще Лорени быстро влился в команду. Цурбус удивился тому, насколько Иренди оказался общительным, весёлым и жизнерадостным юношей. Конечно, взрослые дяди и тёти были не чета молодёжи в Академии. Они знали ценности и странности этой жизни. Умели разбираться во лжи, лести и лицемерии. Были те, кто заглядывал в глаза Лорени, и видно было, что в этом человеке скользит корысть. Как ни как, Лорени был сыном самого героя. Но в основном Иренди приняли в свою команду легко, и он был рад этому, как радовался лишней конфете. Вскоре, кстати, его половина команды подкармливала этими конфетами, и Цурбус ощущал к этому добродушному и лёгкому настрою отвращение и раздражение.
Сам Бахму стоял всегда в стороне, когда Лорени общался с моряками. Ждал, когда тот наговорится, ждал, когда они увидят в Лорени настоящее ничтожество. Иренди-младший был и оставался для Цурбуса врагом номер один, и навряд ли когда-нибудь станет даже товарищем. Но дни шли, а Лорени всё больше привязывался к команде, и они к нему. Даже Сальмит на пятый день этой больничной недели стала звать рыжеволосого «Лорешутенька», «Лорупушенька», «Лоренашенька». Цурбус чётко видел, что Иренди завоёвывает команду своей внутренней красотой, своим простым, где-то наивным и чарующим нравом. Непосредственность Лорени приводила всех в замешательство. С ним было легко, и только Цурбус никак, но скорее всего, просто не желал, найти общий язык. Как и Иренди с ним.
Хотя ссоры и споры стали между ними реже. К оковам они привыкали быстро и уже почти не обращали на них внимание. Душ принимали так же, как и ходили в туалет, ели, одевались, стирали и прочее. Неделя многому их научила, но принять друг друга они так и не смогли.
И если Лорени стал душой компании и вдруг влился в общую команду, словно всегда был частью её, чему сам удивлялся, потому что те ощущения, что он испытывал сейчас, были абсолютно другими нежели с одногруппниками. То Цурбус так и оставался каким-то изгоем. Наверно, он сам этого хотел. С ним общались, здоровались, но дружеских отношений он ни с кем не заводил. Перекидывался словами, спрашивал, если что-то было не понятно, отвечал на вопросы, но в основном молчал.
На шестой день, ближе к вечеру, когда уже работы были сделаны, Лорени вдруг заметил в Цурбусе странное отчуждение, которое было сравнимо с неумолимо заходящим за горизонт солнцем. Оно сгорало в ядовито красном огне, утопая в пламене морей. И было так прекрасно, что иногда, глядя на него, наворачивались непроизвольно слёзы. Вот и сейчас, когда Цурбус стоял у парапета, спиной к борту, оперевшись на перила локтём и глядя на закат, он был таким одиноким и тоскливым, что Лорени непроизвольно пожалел его. Пожалел и тут же пожалел об этом. Чего он проявляет такие чувства к пиратскому ублюдку? Пираты должны быть мертвы, все до единого… И снова поднимая на Бахму глаза, удивлялся природной красоте, которую ласкали последние, горящие лучи заходящего солнца.
