Из письма Фёдора Дмитриевича своему отцу в Россию:
— "…Третью неделю я обретаюсь в этих белых комнатах. Не могу сказать, что мне скучно, все эти дни было не до этого — приступы дурноты при движении головой не прекращались и конца этому не было. И так это выматывало… Я честно выполнял все предписания старика Гриссо (интереснейшая личность!), и чувствую, что, как будто, оживаю. Боюсь сглазить, но немного полегчало… Иногда уже можно внимательно оглядеться — под окном у меня большой куст с яркими цветами, вдалеке узкой полосой синеет море. Только кораблей наших здесь уже нет, снялись на днях. Это печально, папа. Незадолго до этого приезжал Серёжа проведать меня, привёз гостинчик — в походном железном термосе, в каких солдатам на позиции кашу носят — огненный борщ. С какой-то пампушкой. Сказал, на камбузе специально испекли. Очень трогательно. И грустно. Говорили о наших, всех вспомнили. Посидел он у меня с час, простились как-то странно и неловко. Когда ещё увидимся? А ведь он чувствовал тогда, за рождественским столом, помнишь? ах, да, ты к тому времени уже ушёл, — он говорил нам, что времена наступают зыбкие, и мир наш хрупок… Как в воду глядел. Тревожно мне что-то… Вот, вспоминаю, сколько времени я не был в родном доме, а здесь все какая-то казёнщина и суета! Мне очень хочется увидеть и обнять всех вас, побаловать Серёжиного сынка и Колькину малышку!
Да, ну, так вот… Эскадра наша ушла отсюда 6 февраля. Мне было разрешено их всех проводить и в какой-то жалкой коляске вместе со стариком Гриссо мы приехали утром в рыбацкую деревушку, откуда были хорошо видны корабли на рейде, и где мы простояли до того момента, когда они скрылись за горизонтом… Доктор трогательно меня опекает, говорит, что я очень похож на его покойного сына. То-то он так на меня смотрел первые дни, а потом не отходил, пока мне не полегчало.
Николая видел мельком. Он примчался буквально на пару минут, был послан за чем-то в город и специально сумел сделать крюк, чтобы меня обнять. Так он сказал. Был очень взволнован и, как мне показалось, счастлив. Дал мне несколько писем — для тебя, Анюты и сестёр. Я их посылаю тебе вместе со своим. Как же я понимаю моего дорогого Колю, и как же я рад, что такая у них с Аннушкой любовь… Извини, папа, не умею я писать об этаких чувствах, может быть потому, что меня это пока не коснулось, да и косноязычен. Но когда думаю о том, какими разными дорогами люди приходят к счастью, на душе делается тепло и покойно…"
На вторые сутки боя флагман Второй Дальневосточной эскадры "Князь Суворов" представлял собой чёрную клубящуюся тучу, внутри которой вспыхивали красным разрывы вражеских снарядов. Одиннадцать броненосных японских кораблей под командованием четырёх(!) адмиралов, обнаружив в рассветных сумерках поврежденный накануне русский флагман, обрушились на него с новой, невиданной силой, будто и не было вчерашнего, гибельного для эскадры Зиновия Рожественского, сражения. "Князь Суворов" давно уже потерял ход, на плаву держался каким-то чудом, сотрясаясь от попаданий, и только изредка посылало врагам снаряд за снарядом единственное, оставшееся целым, кормовое орудие. Внутри этой страшной тучи корёжилась броня, полыхал огонь, рушились трубы и мачты, пар хлестал из перебитых трубопроводов… Но последнее орудие стреляло, а это значило, что кто-то его наводил на близкого врага, задыхаясь от ярости и дыма. В грохоте боя, среди растерзанных тел, скользя непослушными ногами в лужах машинного масла и крови, падали и умирали последние, оставшиеся в живых, моряки. Где был в эти трагические часы лейтенант Сергей С., кто-нибудь слышал его голос? Пытался ли он отдавать команды на палубе обреченного корабля или, может быть, просил о помощи, истекая кровью? А может быть, молился, призывая милость небес на свою жену и маленького сына? Никто этого не знает. Те, кто видел его последними, скорее всего уже мертвы, а если и живы, то напрягают последние силы, цепляясь за жизнь, и теряют голос, молясь или матерясь, и поднося снаряды…
Накануне, в разгар боя к полуразбитому, горящему, набравшему много воды и плохо управляемому флагману, подошёл миноносец "Буйный" и принял к себе на борт раненого командира эскадры вице-адмирала Рожественского и его штаб. Море тяжело дышало, шлюпки все были разбиты. Матросы соорудили из досок и матрацев какое-то подобие носилок, раненого уложили на них, привязав обрывками концов и, выждав момент, когда палуба "Буйного" в очередной раз поднялась на волне почти вровень с палубой несчастного броненосца, очень удачно переправили своего раненого командира.
