Компания засуетилась в радостном возбуждении. Вновь зазвенели бокалы. Воейков тотчас принялся хвалить Николая Муравьева, как наилучшего друга, вокруг которого организуется общество. Компания согласилась с ним. В разговоре стали упоминаться имена членов тайной артели. Заговорили о Якушкине, Бурцове, О Муравьевых-Апостолах, наконец о родном брате Николая Муравьева — Александре, кто значился в руководителях священной артели...
Ермолов слушал господ офицеров сначала с рассеянной улыбкой, затем насупился. Подобные разговоры несколько шокировали его. Он знал, что вот-вот начнут возвеличивать его самого — вольнодумца-генерала, кто участ вовал в заговоре против царя, чье имя произносилось вкупе со Сперанским. Он хорошо был осведомлен, что существуют в России тайные общества вольнодумцев, но делал вид, что ничего не знает. Когда открыто заговаривали о Священной артели, Ермолов смотрел на все разговоры, как на детскую игру с огнем. Но между тем генерал знал, какая сила таится в офицерских кругах.
Сейчас он почувствовал эту силу и насупился. Он думал, что с каждым из этих вот офицеров смог бы поступить, как ему заблагорассудится, но все вместе они составляли весомую силу. Весомость эта давила на сознание генерала, за-ставляя заботиться о самом себе. Крещеные в огне войны с Наполеоном, эти вот русские храбрые офицеры героизмом своим воздали хвалу и славу Ермолову. Они смогли его возвеличить и вознести своим героизмом, но они же могли и убрать его при желании. Воспитанные на учении французских просветителей — Монтескье, Вольтера, Руссо, они жаждали видеть Россию свободной от многовекового самодержавия, сбросившей путы крепостничества, освободившейся от голода и нищеты. Ермолов хорошо понимал, что противостоять этой силе бессмысленно, но сдерживать ее необходимо... Особенно сейчас, когда либерализм и демократия только мешали генералу. Эти же вот свитские офицеры за спиной главнокомандующего обвиняли его в чрезмерной жестокости к горцам и даже всевозможными намеками давали понять, что осуждают его варварские действия. И он в душе соглашался с тем же Верховским, Воейковым, Боборы-киным. Но будь он не генералом, не главнокомандующим, Ермолов сказал бы своим младшим друзьям— какого мнения о нем там, в сенате. Царь Александр неоднократно заводил разговоры о ненужном либерализме Ермолова. Где-то в престольных кругах уже ходили слухи, что Ермолов просто-напросто бесталанный военачальник: другой бы на его месте давно заставил смириться кавказцев, а этот запросил дополнительные полки. Толки и намеки на организаторскую беспомощность особенно шокировали Ермолова. Приходилось огнем и мечом отвоевывать былую славу воина-полководца, нажитую в Отечественной войне 1812 года. Осенью этого года ермоловский корпус разорил десятки аулов. Сотни горцев были уничтожены: убиты в бою, казнены или расстреляны. И чем грознее и бесчеловечнее расправлялся с кавказцами командующий, тем сильнее они давали отпор...
В последние дни только и было разговоров — отвести войска на зимние квартиры. Говорили об этом в походных палатках казаки и младшие офицеры. Напоминали об этом главнокомандующему его свитские. Ермолов отмахивался или, того хуже, обрывал подобные речи запретом говорить об этом. Вот и теперь, когда опять затеялась «говорильня», Ермолов не подавая вида, что он рассержен, вышел из мечети.
Темная беспросветная ночь лежала над Дагестаном. Сильный северный ветер жестко шумел в деревьях. Холод залетал под расстегнутый мундир и генерал застегнулся на все пуговицы. Ермолов пятерней потер щеки и с неприязнью подумал, что сейчас наступит новый год, а ведь он даже не побрился. Сквозь окно слышались хмельные голоса расходившихся офицеров. Говорили о нем, о Ермолове: ясно доносился голос Воейкова, что жестокосердие не что иное, как разновидность беспомощности. Боборыкин согла шался со своим другом. Верховский и другие одергивали «петухов», напоминали, что, право бы, не стоило говорить столь дерзкие речи в присутствии самого Алексея Петровича. У каждого, де, есть свои слабости. Неизвестно, как бы повел другой, будь на месте Ермолова.
Генерал саркастически усмехнулся, выругался:
— Барышни кисейные... — И направился в мечеть.
При его появлении офицеры притихли и тотчас заговорили о другом, но Ермолов уже настроился на сердитый лад. Он с трудом дождался двенадцати ночи, поднял со всеми вместе бокал за наступивший новый, 1820 год, и ушел в келью. Там лег, не раздеваясь, на кровать и укрылся буркой.
Верховский вошел к Ермолову под утро. Тихонько стал раздеваться. Генерал с усмешкой спросил:
— Ты-то, Евстафий Иваныч, надеюсь, не судишь меня за излишнюю жестокость?
— Да ну что вы, Алексей Петрович, — пьяно проговорил Верховский. — Бить, бить, бить всех надо... Тотчас он свалился на кровать и разразился тяжелым пьяным храпом.
Утром генерал чуть свет был на ногах. На дворе похолодало. В горах шел снег. Ветер заносил и сюда мелкие колючие снежинки. Ермолов приказал готовить повозку и вызвал Воейкова. Тот, неумытый, с опухшими глазами, предстал перед главнокомандующим.
