— Не знал, смею вас заверить, — ответил Каминский. — А Эссен проведал о новой затее Ермолова и, видимо, решил опередить его. Служба — она обязывает конкурировать, особенно их, генералов. Хива ведь отстоит от Оренбурга не далее чем от Тифлиса. Почему бы Эссену и не послать свою экспедицию?
— А Нессельроде, а государь?! — мгновенно возразил Муравьев. — Разве без их ведома можно такое?
— Ай, что там государь, — пренебрежительно высказался Каминский. — До этого ли ему, малоуважаемому Александру Павловичу. Ныне он перед Европой щеголяет... Когда уж ему думать о своем лапотном отечестве!
— Вы каким образом оказались в Оренбурге и давно ли? — осторожно спросил Муравьев.
Следователь тоже с осторожностью заглянул капитану в глаза, помедлил и сказал сухо: — Давно, господин капитан... По делу Сперанского некоторым образом проходил... Сослан, так сказать...
— Раньше в Петербурге проживали-с?
— Да, разумеется... Не угодно ли, капитан... Даю вам слово — у меня чудесный французский ром...
Муравьев согласно кивнул. Каминский взял его под руку и повел в каюту...
Корвет подошел к Дербенту на следующий день. Места у крепости были мелкие. Якорь бросили в трех верстах от берега, переправились на сушу в баркасах. На пологом, усыпанном ракушкой берегу, гостей встретили командир Куринского полка Швецов, армянин Муратов, выехавший сюда раньше для подготовки жилья, и множество горожан, сбежавшихся взглянуть на азиатских послов.
Азиаты, в свою очередь, оглядывали громоздкие дербентские стены, башни и от удивления цокали языками. Вряд-ли им где-то еще приходилось видеть подобную крепостную мощь. Поражали гостей и городские постройки, сплошь из крупного горного камня: мрачные, с синими куполами, мечети, громадная грегорианская церковь и, как венец всему этому, величественный ханский дворец...
В Куринском полку Муравьева встретили Воейков и Боборыкин. Николай Николаевич решил, что и главнокомандующий тут...
— Простите, господа, — заторопился он, вырвавшись из объятий друзай, — мне надо представиться Алексею Петровичу!
— Нет его в Дербенте, — хмуро сообщил Воейков. Боборыкин тотчас рассказал о случившемся на станции Параул. Воейков добавил:
— Жестокосердие генерала необыкновенно. Командующий применяет в войне такие способы, какие прочим полководцам и не снились...
— Знал бы ты, Николай Николаевич, об отравлении Шекинского хана — такая мерзость! — отчаянно высказал Боборыкин.
— Как! Хан отравлен? — не поверил Муравьев.
— В том-то и дело. Но и это не все! Воейков пояснил:
— Командующий изобрел сам или перенял у кого-то пресловутую «круговую поруку». Когда пришли в Дагестан, за одного убитого русского брал десять чеченских жизней. Теперь за одного целое село приказывает уничтожать. Горцы, дабы всем не погибнуть, сами расправляются с тем, кто поднимает руку на русского... В этом и есть — круговая порука. Где же человечность, гуманность 'та, какую мы видели от Алексея Петровича в своем кругу...
Муравьев слушал и не верил.
Главнокомандующий возвратился в Дербент в середине января. Злой и осунувшийся от бессонницы и бесконечных странств'ований, он, однако, обошелся с Муравьевым по-дружески. При встрече обнял, сообщил тут же, что направил в Петербург депешу об успешной поездке в Хиву, и пожелал видеть закаспийских гостей.
Вскоре полковая канцелярия заполнилась свитскими офицерами и командным составом. Ермолов с Муравьевым, Верховским и Швецовым сели за стол. Кията, сына его Якши-Мамеда, хивинцев Еш-Назара и Якуб-бека усадили напротив, в зеленых креслах. Ермолов спросил, есть ли у послов письма их государей к главнокомандующему Кавказа. Еш-Назар тотчас, как только Муравьев ему перевел суть сказанного, вынул из-под халата пергаментный свиток и, поклонившись, передал главнокомандующему. Ермолов сорвал печать, развернул свиток и, поморщившись, передал писанину Муравьеву:
— Ну-ка, капитан, переведи, тут по-татарски писано... Николай Николаевич с некоторыми запинками, но довольно членораздельно прочитал:
— Отец победы Абдул-Гази-Мухаммед-Рахим-хан приветствует высокостепенного и высокопочтенного главнокомандующего Ермолова, который да будет монаршей нашей милостью отличен и да ведает:
Усердное письмо об обращении по дружбе и знакомству, присланное с Н. Н. Муравьевым, предстоящие при дворе нашем чиновники получили, и содержание оного стало известно...
— Ты что же, выходит не сам отдал моё письмо хану? — спросил Ермолов.
Муравьев смутился и нахмурился. Сказал изысканно-вежливо:
— Ваше превосходительство, будьте любезны дослушать послание до конца. О моих походах, если пожелаете, я расскажу...
— Читай... — Ермолов сверкнул серыми пронзительными глазами.
Муравьев продолжал чтение:
