Море спокойствия полностью

– Разве это не та же биография? – Ефрем протянул руку за ее устройством, пробежал глазами и вернул, вздыхая. – Если бы ты не исказил ход событий, – сказал он Гаспери, – он бы все равно умер от гриппа, только через сорок восемь часов и в сумасшедшем доме. Видишь, как бессмысленно?

– Ты не улавливаешь смысла, – возразил Гаспери.

– Вполне возможно. – Что это? Ефрем прослезился? Он выглядел уставшим и напряженным. Он предпочитал заниматься лесоводством и оказался в затруднительном положении, выполняя тяжелую работу. – Хочешь что-нибудь сказать?

– Так уже настал черед прощальных слов, Ефрем?

– Ну, прощальных слов в этом веке, – сказал Ефрем. – Прощальных слов на Луне. Боюсь, тебе предстоит долгий путь в один конец.

– Возьмешь на попечение моего кота? – спросил Гаспери. Ефрем сморгнул.

– Да, Гаспери, я позабочусь о нем.

– Спасибо.

– Что-нибудь еще?

– Я бы снова так поступил, – сказал Гаспери. – Не колеблясь.

Ефрем вздохнул.

– Примем к сведению. – За спиной он прятал стеклянную бутылку. Он ее поднял и брызнул аэрозолем в лицо Гаспери. Разлился слащавый запашок, померк свет, у Гаспери отнялись ноги…

…в момент потери сознания ему показалось, будто Ефрем вошел в машину времени вслед за ним…

…Два выстрела один за другим… Топот убегающего мужчины…

Гаспери в туннеле. В обоих концах туннеля – свет, нет, не свет – снег…

Нет, это не туннель, а эстакада. Доносится запах автомобильных выхлопных газов ХХ века. От аэрозоля, которым в него прыснули, смертельно хочется спать. Он сидит спиной к ограждению.

И Ефрем тут как тут, невозмутимо деловой в черном костюме.

– Мне жаль, Гаспери, – говорит он тихо, выдыхая пар в ухо Гаспери. – Действительно жаль. – Он вырывает из рук Гаспери его устройство и вкладывает нечто твердое, холодное и тяжеловесное…

Пистолет. Гаспери изумленно смотрит на пистолет, потом на улепетывающего мужчину – убийцу, смутно догадывается он – который стремительно исчезает из виду. И Ефрем испарился как мимолетное видение. Морозный воздух.

У своих ног он услышал тихий стон. Гаспери изо всех сил боролся со сном. Глаза слипались. Но он увидел двоих, распростертых неподалеку мужчин, чьей кровью был залит бетон, а один из них таращился на него в упор. Его взгляд выражал явное замешательство: Кто ты? Откуда ты взялся? Он умер молча, и Гаспери видел, как свет меркнет в его глазах. Гаспери был один под эстакадой в компании двух мертвецов. На мгновение он задремал. Открыв глаза, он узрел пистолет в руке, и головоломка начала складываться. Во времени потеряться возможно, говорила Зоя, в другом веке. Зачем эти хлопоты с содержанием под стражей на Луне, когда человека можно отправить куда угодно, сфабриковать преступление и посадить в тюрьму за чужой счет?

Он уловил какое-то движение слева от себя. Повернул голову очень медленно и увидел детей. Двух девочек, лет девяти и одиннадцати, держащихся за руки. Они шли под эстакадой, но теперь остановились невдалеке и смотрели. Он заметил их ранцы и понял, что они возвращаются из школы.

Гаспери выронил пистолет, который отскочил, как безвредная безделушка. Его заливал красно-синий свет. Девочки глазели на двух убитых, затем девочка помладше взглянула на него, и он ее узнал.

– Мирэлла, – сказал он.

«Звезды вечно не горят». Гаспери нацарапал эти слова на стене тюремной камеры спустя несколько лет так незаметно, что издали они казались малярным изъяном. Нужно было приблизиться, чтобы их разобрать, и нужно было жить в XXII веке или позднее, чтобы понять их смысл. Нужно было видеть ту пресс-конференцию в XXII веке и президента Китая на трибуне в окружении полудюжины ее любимчиков – мировых лидеров, и флаги, что реяли в ослепительно-синем небе.

Времени в тюрьме хватало, даже с избытком, поэтому Гаспери много думал о прошлом, нет, о будущем, о том моменте, когда он зашел в кабинет Зои в день ее рождения с кексами и цветами, и обо всем, что за этим последовало. То, что произошло, было ужасно: он угодил в тюрьму в совершенно ином столетии, и ему суждено было там умереть, но шли месяцы, которые превращались в годы, и он осознал, что мало о чем сожалеет. Пре- дупреждение Оливии Ллевеллин о надвигающейся пандемии не было предосудительным деянием, как ни крути. Если кто-то вот-вот утонет, ты обязан вытащить его из воды. Его совесть была чиста.

– Что вы там написали, Робертс? – спросил Хезлтон, его молодой сокамерник, который непрестанно ходил взад-вперед и говорил без умолку. Гаспери не возражал.

– Звезды вечно не горят, – ответил Гаспери.

Хезлтон кивнул.

– Мне нравится, – сказал он. – Сила позитивного мышления, да? Ты в тюрьме, но не навечно, потому что ничто не вечно, так? Каждый раз, как я начинаю унывать, я… – Он продолжал говорить, но Гаспери перестал слушать. В те дни он был спокоен, неожиданно для самого себя. Ранними вечерами он садился на самый край своих нар, едва не падая, чтобы видеть полоску неба в окне и Луну.

«И это есть обещанный финал?»