— Мы тоже зашли перекусить. Вы незнакомы? Это Василий Хлебников, наш поэт, а это Виктор Николаевич Ершов — будущий романист.
Ершов не понял, шутит или не шутит Стрижевский, но нужно ли было все принимать всерьез?
Приятель Вадима протянул руку:
— Хлебников!
На столе графинчик водки, бутылка пива, порция рыжиков, огурцов.
«Не так уж густо», — подумал Ершов.
Был он тогда неженат и в чем другом, а в еде себе не отказывал. Он подозвал официантку:
— Бутылочку «Столичной», три икры, три московских салата, колбаски твердокопченой… Ну, и по цыплятам-табака? — уже советуясь со Стрижевский и Хлебниковым, обратился он к ним.
Стрижевский замялся:
— Откровенно говоря, мы сегодня не в форме…
— Чепуха! — сказал Ершов. — Сегодня я именинник, с меня и положено.
— Если так, я сдаюсь! — поднял руки Стрижевский.
— А меня уговаривать не надо! — объявил Хлебников. — Я по-свойски люблю. Я такой!
Стрижевский взял папку с окна, достал книжонку и написал что-то на титульном листе.
— Вот, — сказал он с выжидательной улыбкой.
Ершов взглянул на обложку. «Весеннее солнышко». Оформлено хорошо. Лет пяти девочка в ярком платьице, протянув руки, бежит к солнцу. Вид у нее счастливый, радостный.
«Виктору Николаевичу Ершову! В память о нашей встрече. В ожидании обратного презента!»
— Спасибо, — сказал он Стрижевскому. — В моей библиотеке это первая книга с автографом.
Вадим не скрыл удовольствия, расцвел до конца:
— И у Васи на днях выходит новый сборник. Жаль — уезжаете. Но это несмертельно. Адрес имеем…
Пили за знакомство, за творческие удачи, за будущие книги. Выпили много и крепко. Ершов считал: крепче сибиряков вряд ли умеет кто пить. Оказалось, умеют, и не хуже. Все решили пойти в номер к Ершову. Там Хлебников сразу начал читать стихи, Стрижевский звонить каким-то друзьям. Потом Вадим и Василий пели дуэтом. Потом вспомнили вдруг, что нет третьего их приятеля, кандидата наук, критика, преподавателя изящной словесности… А живет он в ста метрах. Стали звонить. Пришел и Ревякин. Черной копной курчавых волос и смуглым лицом он очень напоминал индуса. Ершов сходил в буфет и принес марочного вина. Мальчишник вышел на славу.
Ревякин полистал рукопись Ершова:
— Да, работенки дай бог. Каждую фразу надо оттачивать.
— Роман получится, — успокоил Стрижевский.
— На эту же тему роман у Сокольского, — возразил Хлебников. — А с ним не шути — корифей столичный, тот еще глот…
Ершов читал последние книги Сокольского, и ничего страшного для себя не нашел. К тому же был слишком далек от так называемых лакировщиков и очернителей, сателлитов, от групп и течений.
— А что Сокольский?! — возмутился Ревякин, утоляя жажду сухим вином, как огуречным рассолом. — Чепуха! Выйдет роман, и сразу организуем нужную критику. Это я гарантирую. Друзья Сокольского раздолбают Ершова. Тогда раздолбаем их мы. А читатель роман раскупит в два счета. Он жадный на то, что одни ругают, другие хвалят.
— Нелегко, нелегко, — сокрушался Хлебников. — Нужен такой редактор, как ты, — сказал он Ревякину. — Чтоб комар носа не подточил…
Ревякин взглянул в донышко пустой бутылки, Ершов откупорил новую.
— А что?! Сделать все можно! — согласился Ревякин. — Только шутка сказать: перепаши такую махину. Я меньше сорока рублей за лист не беру… А кто платить будет? Издательство?!
Ершову нужна была книга, не деньги. Он бы сам заплатил издательству, лишь бы вышла она. Но то, что предлагал Ревякин, дурно попахивало.
— Рано думать мне о редакторе, — сказал он. — Так или нет, Вадим Семенович? — И тут же вспомнил большого, угловатого человека с горьковскими усами. Прав был Воронин: в Москве хотят все издаваться. Но сибиряку легче стоять на сибирской земле…
Не думал Ершов в тот вечер, что пройдет еще год и при обсуждении рукописи «за круглым столом» Воронин не оставит камня на камне от его романа.
По замечаниям Стрижевского, Ершов почти год «шлифовал язык», выискивал литературные штампы, избитые эпитеты, избегал красивости в языке романа. Из-за одной корявой фразы переписывал целые страницы… Все это надо! Но не в этом таилось, главное. Роман оставался рыхлым по композиции, сюжетные линии нединамичными. Труд литератора оказался адски тяжелым. В памяти приходилось держать десятки глав, сцен, персонажей, подчинить все единому замыслу, уметь беспощадно себя сокращать, писать кистью художника…
И все же, как ни побили его Воронин и «товарищи-романисты» из Бирюсинского отделения Союза писателей, уехал в свою республику Ершов окрыленным. Теперь представлял себе ясно промахи и просчеты. И не кто-нибудь, а Воронин рекомендовал его на семинар прозаиков в Москву для обсуждения переработанной рукописи. Из Москвы он привез издательский договор. Толстый журнал принял роман к опубликованию. Обошлось без Ревякина.
В Москве же Ершов познакомился и с восходящей звездой киноэкрана. Красивей женщины до сих пор не встречал. Шло время. Его издавали в «Советском писателе», в «Молодой гвардии», в Гослитиздате. Она снималась в фильмах то в Ленинграде, то в Киеве, то в Севастополе…
