Еще в школе Дробов любил рисовать. По тем временам рисовал неплохо даже красками. Художником он не стал — увлекся наукой. Но за последнее время на заседаниях, совещаниях, когда какой-нибудь оратор строил свое выступление на нудном самоотчете и уходил от существа поставленного вопроса, Дробов раскрывал блокнот, доставал карандаш, и тогда рука его быстро и точно рисовала девичий профиль. Женское личико то улыбалось лишь краешками губ, то с обидой слегка поджимало припухшую нижнюю, губку, то было спокойно, сосредоточенно, смотрело куда-то вдаль. Проходила неделя, вторая, и свободных страниц в блокноте не оставалось. Было ли это началом большого чувства к Тане или только привязанностью, Дробов и сам не знал. Сердце опережало разум…
Пока Дробов шел в поселок и думал о Тане, Юрка злорадствовал:
— Смотри, потопал наш председатель. Бог милый, как темно в моем скорбящем сердце. Он чтой-то не в духе. Это я говорю замечание из жизни…
Тане не хотелось ни говорить, ни слушать. Стоило приподнять голову, и она бы увидела Дробова. «Скатертью дорога!» — решила в сердцах.
— Послушай, Танюша, плюнь ты на все. Махнем на море Черное. Одессу посмотришь и ахнешь. Вырази мне свою мысль!
Протяни Юрка руку, и рука бы его коснулась Таниного плеча. Плечо было округлым, с гладкой, неимоверно притягательной кожей. Юрке становилось трудно дышать. Бросало то в холод, то в дрожь. И голос его дрожал:
— Тань, а Тань…
Он сорвал стебель пырея и кисточкой зерен коснулся Таниного плеча. Мгновение. И Юрка увидел перед собой искаженные злобой глаза.
— Ну, ну! — прикрывая рукою лицо, почти выкрикнул он и отпрянул. — Поосторожней!
Таня вскочила, сорвала с черемухи юбку и блузку, поспешно оделась.
— Подумаешь, баронесса еловская! — пробурчал растерянно Юрка, наблюдая, как Таня уходит тропинкою через лес, самым коротким путем к поселку. — От утюга угорела, что ли?
Парень тоже оделся, добрался почти до дороги, когда мимо промчалась «Волга».
«Начальство, — почему-то вдруг с неприязнью подумал Юрка, — что мне из этой фирмы, когда я исключительно интересуюсь счастьем?» Появись сейчас Джейн на такой же сильной, красивой машине, и он, наверное, не задумываясь, отдал бы себя во власть дикой и безрассудной езды над самым Байнуром.
В том, что в машине проехало не начальство, Юрка убедился как только «дохилял» до общежития. «Волга» пристроилась рядом с газиком Дробова. Дробов и Таня, словно ничего и не произошло, оживленно разговаривали с Ершовым, незнакомым мужчиной и с довольно милой «цыпулей». До незнакомых людей Юрке, собственно, было до «лампочки». Но к Ершову он давно проникся уважением. После их знакомства Юрка перечитал все ершовское, что попадало под руку. Романы и повести Юрке понравились. К тому же знакомство со столь известным человеком не позволяло Юрке пройти мимо. Да и Ершов дружески щурил глаза, смотрел в его сторону.
— А вот еще старожил этой стройки, — представил Ершов Юрку своим собеседникам. — С берегов Черного моря приехал сюда, на Байнур.
Юрка мучительно вспоминал, читал ли что-либо Робертса. А разговор шел о том, где лучше остановиться на ночь. Дробов предложил после осмотра стройки уехать к нему в колхоз. Таня готова была освободись мужчинам свою комнату, а Марину забрать в общежитие девчат. Юрка и тут не ударил лицом в грязь:
— Устрою всех на турбазу. Домик отдельный гарантирую!
Неделю назад директору базы он сделал отличный калыпь для отливки свинцовых грузил на ставные сети, и дружба его со старым знакомым еще более упрочилась.
— А это, пожалуй, идея! — согласился с Юркой Ершов. — Тогда на стройку!
У каждого своя творческая судьба. Один по окончании школы с тетрадкой стихов и стопкой газетных подшивок шагает в Литературный институт. Другой стремится во что бы то ни стало попасть в журналисты, обрести навык и уж тогда садится за повесть. Третий тайком от друзей и близких по ночам мусолит одну и ту же страницу по десять раз, перечитывает Толстого, Чехова, Горького, а когда ставит точку над своим пухлым детищем, то несет его не в Союз писателей на консультацию, а посылает по почте в издательство.
Чаще всего подобные «самотечные» рукописи возвращаются автору для доработки или ему рекомендуют «попробовать силы в коротком жанре». Но автор не может смириться с «коротким жанром». Его распирает от жизненных впечатлений. За сорок прожитых лет он успел побывать на Северном полюсе и в горах Тянь-Шаня, бил самураев и строил Комсомольск-на-Амуре, дубил кожу в Якутске и крепил штольни в Магнитке. Он любил людей, жил для них. Ему хочется рассказать о мозолистых руках уральского сталевара и озорных улыбках ивановских ткачих, об утренних зорях Байнура и зимней вьюге над Диксоном, о людях хороших, каких он встречал и вчера и сегодня, какими хотел бы их видеть завтра.
Человек! И не потому, что Горький сказал, для него это слово звучит гордо.
