Воронин помог устроиться редактором многотиражки Бирюсинской ГЭС, и Ершов перебрался из своей республики на гигантскую сибирскую стройку. Второй роман «Бирюса», посвященный гидростроителям, еще больше пришелся читателю по душе. Ирина вскоре стала «заслуженной», и у нее не хватало сил порвать с кино. Ершов не мог оставить землю, взрастившую и вскормившую его, превратиться в импресарио своей жены. Два, три, раза в год Ирина навещала их маленькую Катюшу, потом приезжать стала реже и реже. А когда Ершов написал третий роман и звезда его поднялась на такую высоту, о которой он не мечтал, пришло из Москвы дурное известие: Ирина сошлась с режиссером, когда-то раскрывшим ее артистические способности… Умер в тот год и Воронин, человек огромной души и светлого таланта. Трудно было взвесить, на каком пути сделал Воронин больше: на пути воспитания многих хороших писателей или на творческом пути.
До слез было жаль Воронина. Но давно уж известно: горю слезами не поможешь. Надо работать, работать, как это умел Воронин. Не успел Ершов окончить последнюю повесть, а жизнь настойчиво требует взяться за новый роман. Проводит вот Робертса, и снова за письменный стол. Хотелось давно побывать в Институте земной коры, в Лимнологическом институте, по-настоящему встретиться с проектировщиками Гипробума и руководством строительства Еловского целлюлозного, съездить на Северный ЛПК и заглянуть в проекты комплексных очистных сооружений…
Приняв предложение Юрки заночевать в турбазе, Ершов обратился с просьбой к Тане:
— Вы покажете завтра стройку?
— Завтра воскресник. Идет большой цемент. Каждый день разгружаем вагонами. Комитет комсомола принял решение на основных объектах форсировать закладку фундаментов.
Таня умолчала, что инициатива проведения воскресника принадлежит ей. В комитете она возглавляла сектор использования механизмов, а их не хватало. Траншеи во многих местах обвалились. Скоро наступит осень. До первых снегов следовало обеспечить фронт работ для возведения производственных корпусов. Срочно надо форсировать и здание ТЭЦ, спрятать под крышу котлы, сложное оборудование.
В турбазе Робертс выпил стакан молока, съел пару вафель, ушел спать. Ершов решил перед сном подышать свежим воздухом. У соседнего щитового домика одиноко стояла Марина. Невдалеке, на поляне, горел костер, несколько парней и девчат сидели возле огня на бревнах. Парни пели под гитару шутливую туристскую песню.
— Послушаем? — предложил Ершов Марине.
Пока пересекали поляну, ребята запели другую песню. В ней часто повторялись слова: Али-баба, смотри какая девушка, она танцует и играет, и поет…
В словах этой песни не было «высокой идеи», но не было и предосудительного, вычурного шутовства. Песня как песня: легкая, веселая, мелодичная… А вот Ершову стало немного грустно. В его исполнении песня не прозвучала бы так, как в исполнении этих ребят. Петь он любил и очень. Но с некоторых пор в его репертуаре накрепко утвердились: «Славное море, священный Байкал», «Песня варяжского гостя», «Застольная»… Видимо, годы брали свое. Так почему тогда рядом с Мариной он стоял бы и час и два?! Она держала его за локоть. Ладонь ее жгла. Ему стоило немалых усилий не выдать волнение, подкатившее к сердцу.
И, славно угадав его внутреннее состояние, Марина сказала:
— Пойдемте поближе к костру.
Они уселись на свободное бревно, отполированное когда-то прибоем, теперь заменявшее скамейку. Марина вполголоса спросила:
— Вы очень любите дочь?
— Очень!
— У вас и жена, наверное, милая, добрая…
— У меня ее нет.
— Простите.
С деланной веселостью он успокоил:
— Все давно пережито… А женщина, которую больше всего люблю — Катюша… Еще года три назад была забавной, смешной. Иногда, с утра не работалось: лежу в своей комнате… Топ, топ, топ, — шлепает ко мне. Закрываю глаза. Ты спишь? — спрашивает. — Дай я тебя погрею. И голеньким задом ко мне под бок. И действительно греет… Сердечком…
Марина забылась, коснулась плечом. А ему захотелось коснуться рукою другого ее плеча. Костер выбросил целый сноп искр. Ершов проводил их взглядом. Ему показалось, что Млечный Путь и россыпи звезд, не что иное, как тысячи тысяч искр на немыслимой высоте, искр от вечерних костров, согревающих души людей.
Где-то дежурный крикнул:
— Отбой!
И ребята засобирались.
— Пойдемте, — сказала она, подчиняясь голосу разума.
Ершов понял ее:
— Пойдемте, — сказал, хотя совсем не хотелось спать. Он проводил, пожелал доброй ночи, вернулся к костру, который уже догорал. Он долго сидел и курил, думал о жизни, о месте своем в этой жизни. Он давно пришел к выводу, что искусство может поглотить почти целиком, и все же не целиком. Потому что нет искусства без чувств, желаний, волнений, как нет желаний, волнений и чувств без неба и моря, без солнца, без женщины… Не любивший не сможет раскрыть это чувство другому. Не посадивший в теплую землю зерно далек от радости хлебороба в день праздника Урожая. Не страдавшему трудно понять боль и муки того, кто страдает…
