Она затихает. Неужели боится? Как же мне тяжело. Это же нужно, так меня ненавидеть. И главное, за что?
Моя смена заканчивается в четыре часа вечера. И еще после обеда у меня есть полноправных полтора часа отдыха. Но от постоянной нервотрепки с этой ненормальной, я не могу даже отдохнуть немного. Не могу расслабиться. Вечером после смены ложусь на шконку, это кровать на нормальном языке, а меня трясет от нервного перенапряжения, как в лихорадке. Да, дорого мне обходится первый в жизни рейс. Может, выйти на палубу и полюбоваться на море? Может меня это успокоит? Ведь я чувствую себя здесь белой вороной: водку не пью, за мужиками не бегаю. Всем улыбаюсь и разговариваю с экипажем парохода спокойно и приветливо. А, впрочем, любоваться стихией не удается, по корабельному радио уже объявляют:
– Дневная смена! Всем выйти на дополнительную подвахту на четыре часа.
Дневная смена как раз у меня. А дополнительная подвахта означает одно: у нас много рыбы. И я иду в цех, где нужно помочь матросам-обработчикам. Я в первое время поражалась чистоте и порядку в огромном цеху: здесь нет неприятного тухлого запаха рыбы, которого очень боялась. Сотни людей вытаскивают икру в транспортер, а кишки – в шпигат. И так бесконечных четыре часа. Уже привычно становлюсь шкерить рыбу и я. По окончании смены бреду в душевую. Смыв теплой водой усталость, вернулась в свою каюту. Моя соседка матрос-обработчик давно пришла со смены и сладко сопит во сне. Счастливая, у нее есть только работа, без такой неприятной добавки, как Галя.
Я падаю на постель, и сразу же проваливаюсь в сон. Мне снится любимая станица, в которой жила первые семь лет жизни, Кавказские горы, такие далекие и родные. Там, между ними в ложбинках текут быстрые горные холодные реки, а над ними висит легкий прозрачный туман. А воздух, какой воздух! Я вдыхаю его и не могу надышаться. Серебряный горный воздух наполняет мои легкие.
Вижу чью-то свадьбу, огромные накрытые столы. На них лежит вкусный свежий хлеб, вино, шашлык, овощи, фрукты. Я вдыхаю этот вкусный аппетитный запах. Веселье в разгаре, вино льется рекой, поднимают тосты за молодоженов. Под ритмичную музыку танцуют гости. Единой семьей веселится вся станица. Смеются и бегают вокруг дети. Всю эту благодать освещает яркое, ласковое солнышко. Откуда-то слышен хрустальный шум реки с прозрачной холодной родниковой водой. Повсюду растут цветы, благоухая разными сладкими запахами – это рай на земле. Именно так выглядит рай. И я знаю, что живу в этом раю. Громко смеюсь во сне, и даже слышу свой заливистый смех. Словно эхо к моему смеху раздается веселое пение птиц. Не резкий крик чаек, нет, а волшебное пение. Так нежно они поют только на Кавказе.
Эти божественное звуки прервало что-то слишком громкое, неприятное – звонок будильника. Уже четыре утра, нужно идти на камбуз и ставить тесто. Тихонько встаю, чтобы не беспокоить соседку. Иду умываться. Смотрю на себя в зеркало, а лицо в слезах. Мне плохо здесь, как же мне здесь плохо! Я домой хочу, на свой любимый Кавказ, где красивые альпийские луга, целительный горный воздух, быстрые прозрачные реки и ангельское пение птиц.
8
В это время моей сестре Людочке, которая жила на Украине, дозвонилась соседка родителей Яхита Цугаева, работающая на телефонной станции. Добрая женщина сказала, что родительский дом разбомбили, и они теперь живут в подвале многоэтажного дома.
Люда на работе взяла отпуск и выехала за родителями в Грозный. Вместо двух-трех дней, она через Дагестан три месяца добиралась в родной город окольными путями. За это время сестричка навидалась таких ужасов, что до сих пор стынет кровь в жилах, когда вспоминает тот путь. Передвигаться можно было только ночью, и то ползком, потому что пули летели со всех сторон. Пропитанная кровью земля была усеяна трупами людей, и сестра в темноте постоянно натыкалась на чьи-то оторванные конечности. А ее щегольское кожаное пальто от передвижений на животе протерлось до самой подкладки.
Но она все-таки добралась в Грозный и нашла там родителей. Мама, измученная голодом и болезнью, уже не вставала, лежала под грудой тряпья. А папа каждое утро под пулями ходил к российским солдатам за семь километров от дома за тремя литрами питьевой воды. Это была военная норма питьевой воды на сутки для жителей города. Но не для того он брал воду, чтобы сварить кашку, или попить горяченького, а вскипятить маме на костре шприцы для инсулина. И когда родители увидели Люду, то закричали на нее, зачем она приехала, они тут умрут, и никуда не поедут. Но она, прошедшая круги ада, слушать их не стала и забрала с собой. Там, в подвале, не было дележки на национальность. Все были равны. И провожали моих родителей в мирную жизнь все, кто прятался в подвале от войны: русские, чеченцы, украинцы… Папин друг-чеченец дал им целую булку хлеба в дорогу со словами: «Последняя буханка. Простите, больше дать нечего».
