Казаки, что вели Василия, забегали во дворы и кричали, чтобы несли на берег муку, сахар, хлеб; хохоча, они шашками рубили кур, индюшек, уток.
Костя это хорошо помнит — тогда ему шел семнадцатый год. Василий только утром прикатил на куласе в Островок за продуктами для ловецкого партизанского отряда. Партизаны скрывались в ильменях, ожидая с часу на час оружия из города, — там еще с памятной зимы, когда ловцы ездили на помощь осажденным в крепости, власть была рабочая...
— Не гордись, родной, — шептала тетка, шагая за Василием и осторожно озираясь по сторонам.
На берегу шумно галдел отряд чубатых казаков.
Завидев пленника, с баркаса спрыгнул офицер и, подскочив к ловцу, остервенело закричал:
— Говори! Где шатия? Говори!!
Василий остановился и чуть внятно сказал:
— Не ори... Ничего не знаю...
Офицер нетерпеливо завертелся на каблуках.
— Что ты сказал? А? Что сказал?! — Он выхватил из ножен шашку, взмахнул ею перед глазами Василия. — Все знаю! Утром приехал ты за продовольствием. Говори, говори, где шатия?!
Было ясно: кто-то выдал зятя Маланьи Федоровны...
Василий стоял молча.
Обежав вокруг ловца, офицер пнул его в живот и снова заорал:
— Скажешь? Нет? Ну?! — и высоко вскинул шашку. — Ну?!
Василий попрежнему глухо ответил:
— Не знаю... Не ори...
— Врешь! — Неожиданно офицер, подпрыгнув, полоснул шашкой по ловцу, точно обдал огнем.
Голова Василия, сорвавшись, покатилась по песку, оставляя густой багровый след.
Тело его, недвижно простояв несколько секунд, вдруг замахало руками и двинулось на офицера; тот оторопел, выронил шашку и пригнулся, защищая лицо руками, в это время тело Василия покачнулось и упало на офицера.
Дико завыв, тетка Малаша повалилась на обезглавленного Василия...
Костя заспешил к двери и, распахнув ее, посмотрел назад: Маланья Федоровна билась на полу и глухо стонала. Костя выскочил во двор и только здесь, глотнув острого морского воздуха, сообразил, что надо сбегать домой и послать мать отхаживать тетку Малашу. Быстро свернув в проулок, он подошел к выкрашенному охрой домику и постучал в окно:
— Маманя, маманя!
Показалась скуластая, с узкими щелками глаз, Татьяна Яковлевна.
— Сходи к тетке Малаше! Опять ей плохо!
Мать согласно кивнула головой и приветливо заулыбалась:
— Сынок! Зина у нас. Заходи в горницу!..
Костя медленно зашагал обратно на берег, и только теперь смог прочесть письмо, присланное ему дочерью Маланьи Федоровны:
«Многоуважаемый Константин Иваныч!
Письмо ваше о плохом здоровье моей мамашеньки Ильинична мне передала.
Очень благодарю за хлопоты. Гостившая у меня Ильинична рассказала, как вы с Татьяной Яковлевной каждодневно заботитесь о моей дорогой. Я, вероятно, скоро буду в ваших краях. Вот и свидимся, значит, и поговорим. А еще хочется мне отблагодарить вас с Татьяной Яковлевной за хлопоты, но как и чем — не приложу ума...
Рассказала мне Ильинична и о том, что у вас в Островке до сих пор все по-старому — и артели нет, и верховодят рыбники — дойкины да краснощековы. Как же это так получается, Константин Иваныч? Разве вы не знаете, что творится в городе и по всей стране?! Хотя Зубов ваш — Алексей Захарыч — молодец! Крепко написал он. Очень крепко! Но одного этого мало. Надо биться за новую жизнь, Константин Иванович. Бороться за нее надо! Помните, как боролись тогда — в самом начале...»
Костя взволнованно перебирал в руках странички Катюшиного письма, и перед ним, словно из тумана, всплывали картины прошлого.
Тогда, после расправы офицера над Василием, казаки бросились грабить ловецкие дома... К вечеру, набив с верхом баркас одеждой, мукой, швейными машинами, казаки покинули Островок.
В этот же вечер Катюша, прихватив с собой Костю, покатила на бударке искать партизан, чтобы передать им приготовленные погибшим мужем продукты.
