— Не оставит тебя Христос, кормилец ты наш, Алексей Фаддеич!.. — Полька-богомолка крестилась, и, когда кланялась, у нее что-то грузное лязгало под ряской.
Закинув руки назад, Дойкин строго сказал ей:
— Ступай!
Она мигом, по-рыбьи вынырнула из толпы; ребятишки бросились за ней.
— Полька-голька, крестик на цепи! — громко кричали они, стараясь нагнать ее.
Отбиваясь от ребятишек, богомолка распахнула ряску и, обхватив обеими руками большой деревянный крест, что висел у нее на якорной цепке, замахала им:
— Свят, свят, свят!..
Ребятишки, смеясь, не отставали. Тогда Полька, бряцая цепкой, поспешно скинула несколько кругов ее со своей шеи и, грозясь крестом, пошла на ребят.
— Да воскреснет бог и расточатся врази его! — вдруг визгливо запела она.
Рыбачки зашикали на ребятишек, стали отгонять их от богомолки. А она, повернув назад и надсаживаясь в песнопении, зашагала к своей землянке, которую называла кельей; соорудил ее для Польки на краю Островка Алексей Фаддеич.
К Дойкину подошел его суетливый компаньон Мироныч; разговаривая с ловцами, он еще издали наблюдал за Алексеем Фаддеичем и Полькой-богомолкой.
Ловцы прозвали Мироныча Щукой — он постоянно находился в суете, спешке; тонкая и длинная фигура его, извиваясь, напоминала рыбу. У него, кажется, всегда был флюс, — опухшая щека неизменно перевязана черным платком.
— Все готово, в порядке все, — сказал он Дойкину. — В море хоть сейчас. И проглеи — вон как раздались!..
Мироныч широко обвел рукою проток.
Глянув в сторону моря, он заметил, как у дальних берегов затрепыхали метелки камыша.
Дохнула моряна, и с Каспия потянуло терпкой солоноватой влагой. Солнце лучисто заискрилось в разводьях между льдов, словно золотые рыбины пошли поверх воды.
— Вот, видишь, и моряна потянула, — заторопился Мироныч. — Перейдет в штормяк — и не даст выйти, а то лед тронется.
— Рано еще в море, — твердо сказал Дойкин. — Посудины порежем!
Мироныч неопределенно пожал плечами:
— Оно известно... Зима может еще и вернуться... Хотя и в море вроде пора...
— Обождем!
— Можно и обождать, — согласился Мироныч, понимая опасения и тревогу Дойкина.
— Успеем...
Посмотрев по сторонам — нет ли кого поблизости, — Мироныч недовольно сказал:
— А ты чего расщедрился — два пуда Савелию отвешиваешь.
— Забыл разве?.. За Савелием три сотни значится. Пусть поправляется на здоровье!
— Та-ак... — Мироныч помолчал и кивнул на проток: — А мы как с приемкой?
Замысловато лавируя между льдинами, по проглеям бежали бударки и куласы: одни с уловом на рыбоприемку Госрыбтреста, что недавно появилась под тем берегом, другие со свежими менами сетей скрывались в дальних туманах.
Дойкин едва слышно проронил:
— Пока погодим и с приемкой.
Внутри у него дрожала обида, большая и жгучая; стараясь овладеть собой, он говорил прерывисто, волнуясь:
— Сегодня в район махну. Разузнаю, что там и как. Иван Митрофаныч-то в курсе всего: он в ладу с районным начальством. И в городе на днях был. Прошлый раз я ведь так и не дождался его...
— Здрасте! — к рыбникам подошла шустрая Анна Жидкова. — А я к вам насчет того-сего — работы. На тоню стряпуху надо будет?
—Не надо! — отмахнулся Мироныч.
— А я тебя не спрашиваю! — оборвала Анна. — Я к Алексею Фаддеичу.
И она лихо повела подчерненной бровью.
Искоса посмотрев на рыбачку, Дойкин сдержанно ухмыльнулся; он вспомнил, как рыбачки говорят о Жидковой: «Сетки не ставит, рыбу не ловит, а улов собирает».
— Или другую работу давай! — требовательно просила Жидкова. — Я да Настя Сазаниха, да Ольга Тупоносиха и еще Зимина хотим работать... — Вертя плечами, она безудержно говорила: — К Краснощекову просились, а он, жадюга, не берет. Боится, не поймаем мы ничего.
Дойкин с ухмылкой оглядывал незадачливую, сухую фигуру Анны, похожую на третьегодичную воблу-сушку.
Все ухмыляясь, он вдруг уронил с дрожью в голосе:
— Бабы, да не поймают, — у них подолы широкие! Погоди немного, Анка...
— Что, Щука?! — заносчиво и радостно воскликнула Жидкова.
А Дойкин быстро закончил:
— Скоро вот ловцы от путины богатеть зачнут, тогда и улов будешь собирать, Анка! — Он осклабился и шумно выдохнул: —Х-ха-ха-ха-а!..
Анна нахмурилась, покраснела.
— Зазналися! — вдруг взвизгнула она. — Все вы зазналися, и Краснощеков зазнался! Все!!
— Цыц, дура! — прикрикнул на нее Мироныч.
Анна не унималась:
— Погодите! Скоро и вас за жирный задок возьмут, как в городе взяли вашего брата! Да еще как возьмут!
У Дойкина пошли багровые пятна по лицу, появляясь то на щеке, то под глазом, то на лбу.
— Ну и дура, — уже мягче и покачивая головой, пытался урезонить Анну Мироныч.
— Сам дурак!..
На шум спешил Лешка-Матрос, громко выкрикивая на ходу:
— Молодец, Анна Сергеевна! Так их! Так!.. Мы им покажем!..
— Пошли! — Мироныч тронул за рукав Дойкина, и они зашагали к своим посудинам.
— Просилась я в стряпухи или еще куда, — и Жидкова кивнула в сторону уходивших хозяйчиков, — а они насмехаются... — и стала подробно рассказывать Лешке про ссору.
Анна уважала Матроса и даже любила его скрытно. Пожалуй, он был единственный в поселке, кто не насмехался над нею и говорил с ней как равный с равной.
