— «В чем состоит опасность правого, откровенно оппортунистического уклона в нашей партии? В том, что он недооценивает силу наших врагов, силу капитализма, не видит опасности восстановления капитализма, не понимает механики классовой борьбы в условиях диктатуры пролетариата и потому так легко идет на уступки капитализму, требуя снижения темпа развития нашей индустрии, требуя облегчения для капиталистических элементов деревни и города, требуя отодвигания на задний план вопроса о колхозах и совхозах, требуя смягчения монополии внешней торговли и т. д. и т. п.»
Андрей Палыч отложил газету, повернулся к Буркину и поверх очков многозначительно посмотрел на него.
— Теперь ты понимаешь, откуда у Болтова эти честные рыбники? — задрожавшим голосом спросил он после длительного молчания.
Григорий вскочил с кушетки, запалил новую цигарку.
— Выходит, бухарины в Москве, — взволнованно заключил он, — а у нас болтовы действуют?!
— Я же и говорю: как есть, правый уклон в действии! — жарко воскликнул Андрей Палыч.
Григорий поспешно прошел к товарищу, уселся рядом с ним за стол и, склонясь над газетой, убеждающе попросил:
— Давай дальше читай, Андрей Палыч...
Коляка сидел у окна и сумрачно следил за тем, как мимо его дома ловцы везли на тележках, несли на плечах вороха сетей и разную оснастку: якоря, паруса, мачты.
Руки его неспокойно лежали на подоконнике, скрюченные ревматизмом пальцы шевелились, словно перебирали сети.
А ловцы шли и шли, перебрасывая оснастку на берег, на посудины.
Коляка тяжко вздыхал, разговаривал с самим собой:
— У всех забота... Путина... А я...
Еще с утра Пелагея его ушла проситься на заработки к Краснощекову, ребятишки бегали во дворе, а в кухне копошилась мать — она что-то достала у соседей на обед.
Сидя один в жарко натопленной камышом горнице и наблюдая, как поселок готовится к весенней встрече рыбных косяков, Коляка жестоко упрекал себя за оплошность, что допустил при оборе оханов. Ну что ж из того, что Турки отомстили, протащив его подо льдом. С кем не бывает! Коляка уже почти совсем отошел и вот теперь второй день встает с постели без чьей бы то ни было помощи. Вся беда в том, что надежды его на обзаведение своей справой при помощи Краснощекова безвозвратно сгинули... Коляка не знал, как и с чего начинать разговор с Захаром Минаичем: или сначала потребовать деньги, которые не все еще выплатил ему Краснощеков, или перво-наперво просить у него прощения, что так нескладно вышло с Турками, а потом уже говорить о деньгах...
Для того и послал Коляка Пелагею к Краснощекову, чтобы разузнала она про настроение Захара Минаича.
— А чего, маманя, обедать будем? — обратился он к вошедшей из кухни старой рыбачке.
— Рыбки достала, сынок.
— А хлеб? Хлеб как?
— Плохо, сынок. Не выпросишь — люди ведь в море собираются. Самим надо... Перебьемся еще денек-другой как-нибудь, рыбкой. А там, может, ты подымешься...
В горницу вбежал Миша, за ним с радостным криком ворвалась старшая, восьмилетняя Ирина:
— Батяша, мамка идет!
Следом за ребятами вошла сумрачная, молчаливая Пелагея.
— Ну? — нетерпеливо спросил ее Коляка. — Чего слышно?
Пелагея не спеша скинула полушубок и принялась раздевать ребят.
— Чего там, спрашиваю?
— И слушать не пожелал, — всхлипнула Пелагея. — Сатана!.. Я и так и эдак к нему, а он молчит, словно рыбина безголосая. Почитай, полдня крутилась у них. Чтоб ноги совсем отнялись у него!..
— Сам пойду! — решительно заявил Коляка, поднимаясь со стула. — На погибели был! Мог совсем пропасть! А он...
И, пошатываясь, ловец двинулся за полушубком.
— Переждал бы! — жена умоляюще взглянула на Коляку. — Отошел вот немного. А то хвороба может еще вернуться.
— Ко мне не воротится! Скорей к его ногам пристанет! — и Коляка вышел из горницы.
Порывы острого, просоленного ветра остановили его, и он расслабленно прислонился к забору. Постояв минуту-другую, Коляка нетвердо зашагал и, свернув в глухой переулок, чтобы не встречаться с ловцами, многие из которых уже знали про его историю с Турками, задами направился к дому Краснощекова.
У Захара Минаича он застал Кузьму, дядю Анны Жидковой — плечистого, с огненно-рыжей бородой ловца.
Они, должно быть, не слышали, как вошел в горницу Коляка.
— Ну, что ж, — сказал, вставая, Краснощеков. — По дедовскому житью и обычаю надо помолиться.
За ним встал Кузьма, и они начали усердно креститься на множество икон, которые, будто иконостас в церкви, были расположены по обеим сторонам правого угла.
