— За гусей не врубайся! Пусть летают! Если кого поддержать желаешь… Не спеши пока! Через полтора-два месяца, потихоньку поднимешь. Так можно! Но не сейчас…
Головной слушал советы, кивал в ответ и мило улыбался. Хмель хорошо застилал мозги: хотелось смеяться, веселиться или сделать стойку на руках, чтобы удивить ребят…
А между тем, Дождь разливал остатки самогона.
— Ну! Давайте по последней! Всё-таки день рождения…
Пойло уж не казалось противным. Да и запах куда-то делся… Головной не раздумывая, поднял стакан. Позёрски катнул его вверх, обращаясь к виновнику торжества:
— Рюха! Мои поздравления!
Наутро, конечно, болела голова. Подзаплывший левый глаз видел ограниченное пространство. Болели и скула и подбородок. Но надо отдать должное каптёрщику, тот разрулил ситуацию быстро. Рядовой Головной был отправлен в автопарк с индивидуальным заданием и приказом от сержанта Ливнева, под его личную ответственность. Поэтому, начиная от утра и кончая вечерними часами, его ни взводный, ни замполит, ни другой какой офицер, не видел. Там же в парке, заботливые дедушки «подогнали» ему бодягу и анальгин от головной боли. Первое — являлось средством скорейшего рассасывания внутренних кровоподтёков и гематом.
До отбоя Олег в казарме не появлялся. С неделю, а может и больше, его не было нигде: ни на построениях, ни на разводах, ни на вечерних проверках. Формально, Головной трудился в автопарке: делал починку внутренних частей механизмов грузовых автомобилей. Так, во всяком случае, звучало на всех вечерних проверках и разводах. На самом деле, Олег, не разбирающийся в технике, в это время отлёживался в пирсе и рассасывал свои синяки да шишки на лице. Гуси, озадаченные дедами, носили ему со столовой «обеды» и «ужины», а сам Олег откровенно скучал на топчане, слушая старенький магнитофон. Заходили старики, в основном ротные. Приносили новости, анекдоты, смех. Тогда время чуть ускорялось, ведь даже спать вдвоём, в тесном вагончике было не столь скучно. Сбылась мечта идиота и Олег чувствовал глубочайшее удовлетворение от свершившихся перемен. Он стал как они. Без мытарств и унижений. Без «гусёвки». Он стал для них «своим» и это, наверняка, стоило разбитой морды. «Недовольные» исчезли, а если и оставались, то не подавали вида совсем. Тот же Мирон здоровался первым и глядел на него, словно дружбанили они не первый год.
Спустя немного, Головной оставил автопарк и ходил по казарме, вольготно дыша, в новенькой и ушитой хэбушке, согласно новому соц. положению. Ушился он, не ахти как (всё же, не было такого опыта), но в любом случае, форма теперь сидела ладно и по фигуре. Головной, взявший эту «высоту», сам того не заметил, где он потерял и ЧТО, он потерял в себе. Принцип «Каждому своё» — есть, не что иное, как циничное оправдание Силы. Брать его жизненным путеводителем, наверное, чревато для молодой души. Но Олег этого не знал. Он наслаждался и купался в своих убеждениях.
Как-то после отбоя, он вытащил из под матраца носки. Их отдал ему дембель Яша, незадолго до своей отбывки из части. Когда-то, Яша купил их себе впрок сразу восемь пар и, увы, не успел до дембеля относить. Сейчас, Олег держал их в руках… Вертел в раздумьи и, уж хотел было, возвернуть их до поры на своё место. Но неожиданно в мыслях что-то изменилось… Носки были новые, но это не имело принципиального значения. Он сорвал этикетку и неторопливо прошлёпал в тапочках в умывальник. Там орудовал мокрой тряпкой Артур-Губа. На карачках он ползал, сопя, замывая пол в труднодоступных местах.
Носки, проделав в полёте дугу, упали Губе на плечо. Тот повернул лицо и Олег увидел, насколько разительно изменился взгляд этого человека. За полтора месяца от прежнего Артура, каким он был в поезде, ничего не осталось. Перед ним сжатым комком сидел заморыш с затравленным выражением лица и бегающими глазками.
— Простирнёшь хорошенечко… Только банным мылом, не хозяйственным… И повесишь в сушилку! — безаппеляционно распорядился Олег.
— Я не могу, Бурый… — по-бабьи заскулил Губа. — Я весь на припашках. Мне в наряде надо успеть Носу китель подшить, и потом ещё Мирону бляху начистить…
Олег больно пнул его в колено.
— Ты чё, сучий потрох, херово всасываешь?! — он повысил голос. — Хочешь, я те ща бляху начищу?!!!
Губа часто заморгал и поспешил с ответом.
— Я понял, понял… Сделаю…
— И смотри, чтобы банным… Если вонять будет хозяйственным… Жевать заставлю!
— Понял, понял. Сделаю… — Жалко на придыхе, проблеял Губа.
— Всё! Время пошло!
Головной повернулся к нему спиной и, не оглядываясь, вышел. Он нисколько не сомневался, что носки будут постираны как надо. В конце концов, ЕСТЬ ВЕРХ, И ЕСТЬ НИЗ. Мир, определённо, жесток, но не он его выдумал. Так было до него. Так было всегда.
КАК СЕБЯ ПОКАЖЕШЬ.
