Действительно, в левом углу коряво мелом было написано следующее: «в него идти надо». Мозг тут же ухватился за головоломку, пытаясь уяснить, почему же в «него», а не в «неё», когда дверь женского рода. Безграмотная надпись? Скорее всего, так… А тем временем, рука, ухватив дверную скобу, подала дверь на себя, открывая её. Несмотря на старое высохшее дерево и ржавые петли, дверь не заскрипела. Вадим видел в этом неправильность, а потому воссоздал запоздалый скрип в голове. Примерный такой… За дверью не было НИЧЕГО. Вернее там простиралась бесконечность. Замысловатой змейкой, воронкой ОНА завихрялась, уходя в НИКУДА. НИЧТО проваливалось в НИКУДА. Визуальный эффект завораживал глаз. Работы мысли не было, просто тупое созерцание.
Громогласный голос Головного разорвал тиски иллюзий, возвращая верную суть и порядок вещей.
— Вадим?! Вставай! Твоя вахта!
Уже на последних словах Олега, Зорин вставал молодцевато, и быстро как в армии потягиваясь, оправлял одежду.
— Всё нормально?
— Да, только…
Резкий подъём способствовал тому, что в ячейках памяти произошло моментальное затирание. Сейчас Вадим был уверен, что спал без сновидений.
— Что только?
— Тихо очень стало. Словно уши заложило… Даже как-то неприятно.
Зорин подобрался внутрь себя, напрягая один только слух. Тишина была и в самом деле необычная. Какая-то удручающая. Ненормальная. Ни уханий, ни аханий ночных птиц, ни шелеста, ни шороха, ни отдалённых звуков. Одно только безмолвие. Так бывает когда закладывает уши при посадке самолёта, но и тогда за ватностью различим шум двигателей. А тут тишинища…
— Ладно, разберёмся!
— Поначалу сверчок трещал. — Продолжал Олег, поправляя ремень двустволки. — А потом всё куда-то пропало. Как будто регулятор громкости вывернули на ноль.
Головной смущённо улыбнулся, словно вменял себе в вину за плохое дежурство.
— Даже представь, костёр горит беззвучно. Не слышно как полешки трескаются.
— Разберёмся, Олеж. Иди, отдыхай! — Зорин принял свои часы назад и взглянув на циферблат, прицокнул языком. — Без двадцати четыре. Олег! Я просил поднять в три!
— Виноват, Николаич. Чё то замечтался. Потом вдруг поглядел, а стрелка уже за половину махнула…
— Ладно, мечтатель, марш на боковую!
В уходящих шагах Головного тоже не было силы звучания, словно и впрямь сорвались настройки тембра. Вадим накинул на тело ветровку и, прибоченив подле ружьё, уселся у костра коротать положенную вахту. Костёр и, правда, горел не слышно. Без потрескиваний и выстрелов полений. Странность со звуками ещё не успела осесть полнотой осмысления в голове. Организм был ещё квёл и недостаточно бодр. Зорин налил себе чая и осторожно прихлебнул, стараясь не обжечь себе нёбо. Ночь выдалась тёмная, безлунная и совсем беззвёздная, не в пример предыдущим ночам. Хмурое небо было застлано сеткой мелко резаных облаков, но на тучи они не походили. Если верить приметам, подобная тишина накатывает непременно перед бурей, штормом, ураганом, когда абсолютное безветрие в секунды сменяется порывистым шквалом. Но, то на море… Там это в порядке вещей, а здесь в сибирской глуши несколько другой менталитет. Здесь, прежде чем разгуляется стихия, обязательно будет дуть ветерок по нарастающей, пока не превратится в ветрище, а затем соответственно в ураган с грозой или без неё. Факт, что первый порыв ветра появляется задолго до главной бузы. И ветерок надо сказать, довольно ощутим на лице, да и листву слышно шевелит. А чуть усилится, так верхушки уже стонут, хотя ещё и не весь приход. Лес, он вообще как индикатор. Чуть-чуть подуло, а он уже волнуется. И буре врасплох его не застать. А тут на тебе… Идеальнейший штиль. Никаких признаков и дуновений. Просто тишь и всё. Причём очень странная тишь. Первая тревожная ласточка? Если вязать недобрую славу Холма с этой вот странностью, то, пожалуй, что… Дождались. Вот тот самый поворот, знак, предостережение. Осталось разве что бежать, крестя себе за спину. Или нет?
Вадим встал, привычно вскинул ружьё на плечо и ленивой поступью пошёл мерить шагами лагерь, внимательно вглядываясь в освещаемые фонарём участки леса. Палатки спали, но Вадима интересовало другое. Акустически, звуки, издаваемые им самим: шаги, трение одежды, хруст продавленной подошвой ветки проявлялись ярко. Но опять же, на фоне безмолвия. Словно не в лесу он, а в большой пустой комнате и нет ничего более. Ещё один нюанс. Звук пропадал, не успев родиться. Как бы не отзвучав на всю длину. Яркое было начало, а конца то и не было. Тот же хруст сучьев проваливался на середине, словно поглощался этой тишиной. Странно… Зорин прошёл далеко дальше. Поляночка была не большая, не малая, краеострым углом уходила в дебри, заросли кустов. Лес, пусть даже в ночном свете, нисколько не изменился. Ни стал вдруг зловеще сказочным. Кусты, деревья, трава — всё тоже самое. Но звук… Звук не вписывался в обычные рамки. Что-то здесь не то…
Вадим развернулся и побрёл назад к костру, но неожиданно остановился… Он отчётливо вспомнил конец сна. Дверь. Безграмотная надпись. Дверь открывается и…
