– Думаешь, полиция нам поможет? Думаешь, им в удовольствие сотрудничать с нами по этому пункту? Может ведь оказаться, что за всем этим кроются какие-то преступные действия с сербской стороны. Не могу себе представить, чтобы они стали раскапывать это дело. Конечно, они скажут, мол, да, ребята, мы проведем розыск, а сами отправят все наши запросы в макулатуру.
Трокичу было больно признавать, что так оно, скорее всего, и будет. Опять речь о нас и о них. Даже его, человека, живущего далеко от места событий, националистические чувства принудили выступить против «других» – сербов. Поначалу это выражалось в какой-то обезличенной неприязни, подогреваемой пропагандой и рассказами о происходящем на далеких фронтах. Но однажды беда пришла в дом его родных. И когда он пытался объяснить соотечественникам, как это все могло случиться, – война, ненависть, кровопролитные столкновения между людьми, жившими так тесно друг с другом, – те лишь непонимающе отмахивались от него. А ведь обязаны были понимать! Как никто обязаны датчане понять это, ведь и здесь национализм берет свое, и идеи его разрастаются, точно грибок на стенах. И здесь процветает густая ненависть к «другим» – какое-то безликое зло, в тени которого невозможно разглядеть в соседе отдельную самоценную личность.
– Не знаю. Ведь столько времени прошло. Новые поколения выросли, – бодро сказал Якоб.
Трокич задумчиво посмотрел на коллегу.
– Но, черт побери, – наконец ответил он, – почему именно в Белграде, а не где-то еще? Девчонка была готова одним махом взорвать всю Сербию, если б у нее такая бомба нашлась!
Он до сих пор помнил выражение лица Синки на похоронах отца в самом начале войны, когда она в его глазах была еще большим ребенком. Он вздрогнул от внезапной мысли. Синка была чувствительной и страстной. А такие натуры умеют извлекать лучшее из сложных ситуаций. И еще вспомнилось ему, что война подчас сильно меняет людей. Как, например, изменила Милана, друга семьи, отбывающего пожизненный срок за убийства гражданских лиц в бытность свою офицером.
– А что Томислав? Синка все же ему сестрой приходится. Он собирается что-то предпринять?
– Пока не знаю. Да и что он может сделать? У него работа, о семье надо заботиться… Ты Лизе об этом расскажешь?
Якоб задумался, осушил стакан и слизал остатки взбитых сливок с длинной ложечки.
– Нет, по крайней мере пока не расскажу. Надо все хорошенько обдумать.
– Столько времени прошло. Все мы изменились. Лучше всего, если ты позволишь нам заняться этим делом и не поставишь на карту свои отношения с Лизой на таком хлипком основании. Синка уже двенадцать лет как не обнаруживалась. А чем рискуем мы, если сперва хорошенько всё продумаем, прежде чем действовать? Да ничем.
Правда, однако, заключалась в том, что не было у Трокича времени на обдумывание этой ситуации, и, если бы Якоб не задал ему вопрос в лоб, он, по всей видимости, предпочел бы придержать историю о Синке в тайне от него до раскрытия убийства Лукаса Мёрка. Если оно вообще будет раскрыто, напомнил он сам себе.
– Выглядишь неважно, – заметил Якоб. – Ты хоть когда-нибудь спишь?
– Все нормально. – Трокич не стал говорить Якобу об устроенных котом прошедшей ночью безобразиях.
– По-моему, это темное дело[23] у всех на нервах сказывается.
– И что ты обо всем этом думаешь?
– Мне кажется, надо активизировать поиски места, где он получил ожоги и, по-видимому, был убит. Наверняка это в Морслете произошло. Не знаю, почему оно до сих пор не найдено. Это выше моего понимания. Как можно такие вещи скрыть? И кстати, я не вижу, как все это увязывается с тем, что он сел в чью-то машину.
Трокич допил кофе и взял со стула куртку. Пора было возвращаться на службу.
– Не знаю, что мы еще можем предпринять в этом направлении, кроме того, что уже сделали.
– Это что такое?
Эйерсун, сидя на стуле по другую сторону письменного стола, вперил в него взгляд и кивнул на стопку бумаг. Он обхватил своими большими руками затылок, напоминая Трокичу одного фашиствующего учителя, преподававшего у него математику в школе. Поза и тон Эйерсуна говорили, что он ждет доклада. Изложения того, что не имело отношения к неравенствам и уравнениям.
– Это отчеты. – У Трокича вызвал раздражение недовольный тон шефа. Похоже, инспектор криминальной полиции снова давил на его шефа и требовал продвижения в расследовании, а Эйерсун в худших административных традициях спускал теперь всех собак на сотрудников, занимающих более низкие должности в региональной полицейской иерархии. Наверное, этот механизм включался автоматически, стоило прессе употребить слово «некомпетентность» в отношении полиции и вообще выступить с критикой работы следователей. Или когда журналисты на зависть писателям выдумывают все возможные и невозможные версии, консультируются у психологов и поставляют на поток недостоверные психологические портреты.
Эйерсун нахмурился.
– Это-то понятно, – кивнул он и продолжил в том же суровом тоне: – Но вы в открытую роетесь в делах, случившихся в тысяча девятьсот хрен знает каком году. Что это может нам дать?
