— Господь с вами, Ника Венцеславовна! — нервничает за дверью Тихон. — Где вы этого набрались? Сейчас я позвоню, и он приедет.
Удовлетворенно кивнув, потираю горящие щеки.
Смотрю на заснеженный сад.
Величественный замок, окруженный холмами и старыми деревьями, выглядит как настоящая крепость.
Крепость, из которой ни за что не выбраться…
Третий день голодовки дается мне непросто. Желудок прилипает к позвоночнику и жалобно урчит.
— Молчи, — шепчу. — Я тебе сушки с утра давала. Слава богу, были заныканные. Мог бы вообще на сухую существовать. О-о-о, барин пожаловали…
Молча наблюдаю, как по очищенной от снега брусчатке к парадному входу подъезжает бронированный черный «Инкас», который отец специально выписал из-за океана для своих охотничьих забав.
Замерев, испуганно слежу, как быстрым и нервным шагом Веня Коновал идет в замок. Тут же спускаюсь на пол, и, поправив сваливающиеся с талии джинсовые шорты, в два прыжка оказываюсь у двери.
Представляю, как отец проходит просторный холл с высокими потолками, тоже украшенными лепниной и роскошными люстрами из хрусталя. Как слышно эхо от грубых ботинок, сначала звонкое — там, где полы выложены плиткой, а вдоль стен стоят массивные дубовые шкафы, полные старинных книг, которые никто не читал, а затем глухое — когда идет по коридорам, устланным коврами.
В дверь оглушительно стучат.
— Ни-ка, — гремит Коновал. — Ко мне в кабинет. Быстро.
— Хорошо, папенька! — громко отвечаю.
Мебель кое-как поддается обратной перестановке. Утерев пот со лба, решительным шагом направляюсь туда, куда велено.
Персонал в лице горничных и дворецкого следит за мной с опаской.
Кровь вскипает, когда вспоминаю, каким образом меня сюда доставили. А еще отобрали телефон… И Костя из-за меня так сильно пострадал. Бедненький. Последнее, что видела, — как он бежит за машиной. С разбитым в кровь носом.
Под грудью что-то лопается от ужасной тоски и сожаления.
Я просто невозможно скучаю…
В кабинете тихо.
Молча изучаю массивный письменный стол из темного дерева и удобное кресло, с отвернутой высокой спинкой. На столе разложены старинные письменные принадлежности. Никаких тебе ноутбуков или айпадов. Только раритет.
В этом кабинете вообще никто не работает.
Баснословные деньги отца — результат его прошлой не очень законной деятельности. Вернее, уже дивиденды от этого результата, так как он давным-давно загнан в офшоры.
— Пришла? — рявкает отец, разворачиваясь в кресле.
— Пришла, — деловито складываю руки на груди.
Недовольно друг друга изучаем.
— Че ты бузишь? Нормальным людям отдыхать не даешь!.. — морщится он. Лицо раскраснелось, человек явно навеселе.
— Это кто здесь нормальный, а? — упершись о стол, подаюсь вперед. — Нет здесь таких.
Он скалится.
— Вырастил заразу на свою голову, — откидывается на спинку.
Я впервые за эти дни внимательно на него смотрю. Отец все такой же громадный, но не толстый. Только вот волосы за время моего отсутствия поседели и поредели. Черт, это ж моя наследственность!.. Надо масло репейное купить.
Не забыть бы.
Хватаю из чернильницы перо и корябаю им «Р» на руке.
— Ты че, вены собрались резать? — гремит папа.
— А это поможет? — заинтересованно спрашиваю, отодвигая чернильницу.
— Конечно, поможет. Будет повод тебя в санаторий определить. В Семашке тебя быстро уму-разуму научат.
— Не посмеешь, — нагло закатываю глаза.
— Это еще почему?
— Западло перед людьми будет.
— «Западло»… — вздыхает отец. — Ника, я, пожалуй, вызову тебе гувернера со знанием английского языка и обязательно этикета. Чтобы ты меня перед людьми не позорила.
— Отпусти меня к тете Феше, и делать ничего не придется.
— Фекла с тобой не справляется. — Отец поднимается с места и направляется к окну. — Какой у нас был уговор? Ты — работаешь, я — спокоен.
— Все так и было, — соглашаюсь.
— Да… только вот ты пошла по стопам матери — нашла себе какого-то сельского прощелыгу, да еще и с детьми. Мы так не договаривались, Николка!..
— Это не его дети! — возражаю. — И Костя не прощелыга, он мэр, — гордо договариваю.
— Не смеши меня. Мэ-эр. Это в дыре той? А я тогда директор скотобазы. Очень уважаемый в Москве человек.
Сжимаю острые кулаки под раскатистый смех.
— Верни. Меня. Обратно. — волнение сносит, и я начинаю… просить. — Пожалуйста.
Голос дрожит. Но не от страха, а от злости.
— Иди к себе, — игнорирует отец, скидывая спецовку. — И оденься как полагается. Цацки там, брюлики, чтобы в лучшем виде. Раз охоту мне сорвала, к Гордеевым поедем.
— Не поеду! — всхлипываю от бессилия.
— Поедешь, конечно. И, кстати, там Марк как раз из Европы вернулся. Самое время поговорить о вашей свадьбе.
Глава 30. Тоска по Елкино и "Одноклассники".
— Маркунь, подлей-ка мне просекко. Сил нет, как пить хочется.
— Официанта во мне спалила, сестренка?
Гордеев откровенно хамит, но понуро тащится к барной стойке в дальнем конце бассейна.