P.S. Второй и уже последний раз я сидел на губе уже офицером. Капитан-лейтенантом в славной базе в бухте Павловского. Был начкаром на губе и у меня сбежал арестованный матрос, а конвойный, плесень подкильная, стрелять не стал. Может это и к лучшему – стрелять в человека непросто, и сейчас этот матрос где-то живет и радуется. Сейчас вот думаю, как классно, что конвойный не стрелял (почти как у Высоцкого: "Но был один, который не стрелял…"). Пусть его… Зато греха на душе моей нет. Мне не жалко, отсидел 10 суток (объявил нач. Гарнизона). (Кстати, помню комендант гарнизона был майор, недавно к нам переведенный из Германии. Пытался он меня заставить заниматься строевыми с матросами. Я несколько часов ими покомандовал, а он смотрит из своего окна на 2 этаже. Ну я тогда и сочинил строевую песню на мотив "Три танкиста…". Помню, что-то там такое: "Над губою тучи ходят хмуро, комендант в окно свое глядит, всём известно в мире – пуля-дура, Без разбора в цель она летит!.." Ну и ещё что-то в таком же ключе – про губу, коменданта, порядки и вообще. Заставил матросов выучить наизусть. И на другой день начал их гонять со строевой песней. Сначала комендант не понял, видимо слов не разобрал – подумал, что мы поем: "Три танкиста, три веселых друга…", даже похвалил за инициативу. Потом вслушался, и больше я строевыми не командовал. Спал в камере.). А матросика так и не нашли. Он был с Украины, а уже тогда началось отделение самостийной Нэньки. Как потом удалось узнать, у него все было подготовлено – гражданка, продукты, деньги, билеты и он благополучно убыл на Родину. В те времена просто отправляли личное дело в военкомат по месту жительства (я имею в виду сбежавших матросов из ранее братских союзных республик, а теперь республик ближнего зарубежья) и все. Ну и ладно. Обидно только то, что где-то месяца через три офицерам отменили дисциплинарное наказание арестом на гауптвахте. Так что я был одним из последних могикан.
Это была поистине аннальная речь, поскольку впоследствии она вошла в анналы высокопарнографии орального искусства Третьего Рейха.
– Дойче матрозен унд офицерен! – визгливый тенор гросс-адмирала Вольфинда Кальсонбрюхера, усиленный и трансформированный репердуктором «Телефукен», раскатисто рокотал над портовой площадью Фюрерхафена. – На вас выпала свыше, – он многозначительно ткнул пальцем в небо, – глубочайшая… нет, высочайшая честь восславить своими самоотверженными подвигами неколебимое могущество великого Фатерлянда! Ваша беспримерная доблесть, беззаветная храбрость и беспощадная буйность…
Измученный нарзаном и абстинентным синдромом шаланден-фюрер Дриссеншухер слушал гросс-адмирала в пол-уха и смотрел на него в полглаза, но с полуслова понял: хреновый ему предстоит поход!
Тем временем толстый Кальсонбрюхер, носивший титул главкома морских сил всех Индий, Америк и рек Сибири, продолжал:
– Ваш чудо-корабль неспроста назван в честь великого пса-рыцаря Блинденахера – того самого, что во времена кайзера Гороха разгромил неразумных хазар в морском бою на Чудском озере. Вам предстоит приумножить подвиги славного предка и отсечь змеиные головы врагов Рейха разящим мечом Нибелунгов! Зиг хайль! Слава экипажу карманного линкора «Адмирал Блинденахер»!!!
Звонкое эхо позволило себе не согласиться с оратором.
