Ладно — закругляюсь, а то от моего рассказа вас уж, верно, укачало.
Закончив промысел, мы, проделав черт-те знает сколько миль и обогнув половину Африки и Европы, вернулись в родной порт. Васька исчез с борта в первый же день. Дело ясное — кошек в городе полным-полно. Целую неделю шла выгрузка, и я, как и многие, уже не чаял Василия увидеть — решил, верно, котяра бросить якорь. Оно и правильно — на берегу, как не крути, лучше. Но поздним вечером, возвращаясь из порта, я заметил мелькнувшую под забором тень. То крался на судно Васька. И мне, честно, непонятно, чего коту здесь не хватало: изобилия свежей рыбы или убаюкивающего плеска волн за бортом. Кто его разберет, настоящего-то маримана?
— Сейчас, как закончу контракт на судне вашем — вот такую машину себе куплю, — перелистывая затертый, некогда глянцевый, журнал, тыкал в спортивную модель Джозеф. Закинув нога за ногу в потертых своих простеньких брюках, на внятном английском он говорил, за что курсант Андрей его в каюту и залучал — языковые навыки свои развивать.
— Ты штаны себе новые купи! — не стесняясь, усмехался иноземцу сосед и однокурсник Андрея по каюте.
Андрей — он срочную воином-интернационалистом отслужил. Даже контузию имел, и теперь был немного глуховат. Что, при штурманском его выборе профессии, конечно, было «не найс!». «Ему на руль командуешь — он не слышит! А дело-то — серьезное: судно, да восемьдесят человек на борту». Но, безусловно уважая «афганца», из рулевых его не убирали: придется потерпеть — практика у курсантов скоро уж кончится. Однако, из-за, наверное, «за перевалом» пережитого, сердце Андрей имел гораздо более чуткое большинства нас прочих. Вот и привечал этого пожилого намибийца, с иссохшей сморщенной кожей черных ладоней, работавшего на траулере по контракту.
Старик — совсем, впрочем, еще неветхий — работал в рыбцехе. Восемь своих часов добросовестно стоял у ленты, высматривая рваную ставриду. Нехитрая работа, но монотонная, клонящая, от бесконечной череды проезжающих мимо рыбин и отблесков их боков, в сон. А со своего места никуда не отойдешь. Разве что, во время недолгих остановок лент — когда «набирались» морозильные аппараты рыбой, — нарезать и развесить посоленную диковинным своим посолом рыбу над иллюминатором.
Как он меня этим доставал! Заступаешь тут на вахту на чаны — со сна не согрелся, в цеху сыростью, как всегда, вовсю тянет, а тут еще и сквозняк полный: старик иллюминатор настежь распахнул — пласт своей ставриды, на проволоке притороченный, вялит!
Плюясь и чертыхаясь, иллюминатор я задраивал наглухо, «своему» намибийцу Джону (старик работал в другой бригаде) истово на деда негодуя. Джон лишь обезоруживающе улыбался в ответ белозубой улыбкой. Он был уже в доску своим, и запросто, по кивку рыбмастера, отправлял ленту с ненужным приловом красного карася на муку: преступление, когда б инспектор нас за руку поймал, последней тяжести!
А старик инспектору порой «стучал», лишнюю порцию моего негодования, граничащего уже и с ненавистью, вызывая: экстремальные, как не крути, условия морского промысла делят на «врагов» (так издавна смежную бригаду почти официальным порядком именуют) даже своих.
Так мы с Джозефом и тягались пять, без малого, месяцев бессменно: на несколько только дней выгрузки, что выдавались каждый месяц, Джозеф с Джоном уезжали на побывку домой, неизменно возвращаясь чуть повеселевшими и посвежевшими.
Но однажды Джон вернулся один.
— А Джозеф где? — походя, спросил я.
— Джозеф?.. Санта-Мария, — и он просто воздел глаза кверху.
Помнится, я был поражен до глубины души… Как так — еще пять дней назад человек был здесь с нами, работал бок о бок, не болел, не хандрил зримо — разве что ел мало и без аппетита, — и вот так, сразу?.. Без перехода, без времени осмысления своей жизни, без подведения ее итогов и долгого прощания… От ленты, полной рыбы полного работы рыбцеха, и сразу — в деревянный ящик!.. Что он, собственно, видел в своей жизни, кроме жаркого солнца над головой, да песка прибрежной полосы рябящего волнами залива? Кроме беспросветной и беспробудной работы — до гробовой, получилось, доски!.. И радостей человеческих ему было отпущено лишь чуть… Как то, рыбу крупную завялить, и то ли самому съесть, то ли домашним подарком с моря привезти.
Нет, я не всматривался внимательней теперь в кресты церквей и миссий Уолфиш-Бея — что я уже мог там увидеть, — но я стал понимать, отчего в этом небольшом городке их так много…
И тогда уже — в начале лихих девяностых — подумал со страхом: а не ожидает ли меня, как нас всех, такая же участь?
