Пикали приборы, негромко о чём-то говорил анестезиолог с помощником и ещё кем-то. И, вдруг, выстрелил знакомый боцманский басок:
— Мужчинка! А я вас помню!
И уже впивались в меня очково очерченные, злобные змеиные глазки, и горклый табачный дух настырно вползал под кислородную маску.
— И я вас никогда не забуду! Но, укольчик уже сделали — изо всех сил выкрикнул я сквозь прижатый к лицу силикон.
И прикрыл глаза…
Оперируя «в одиночку», Муратович таки звонко ронял инструмент.
Пускал ли он его снова в дело — за ширмой мне видно не было.
Появился зав. отделением, подбадривающее глянул на меня и спросил Заура:
— Зачем такой большой разрез?
— Болшой нога — болшой разрез! Логично.
Потом они что-то негромко обсуждали и, случайно, слышно для меня Заур произнёс:
— Все складывается. Но есть ещё небольшой осколок кости, который штатным шурупом никак не могу притянуть.
— Вряд ли повлияет… Да выбрось ёго на х..!
Даже сквозь маску ими был услышан мой отчаянный крик:
— Как на х..?!!!
Оба удивлённо склонились надо мной. И Заур пошёл искать нужный шуруп в других операционных. И нашёл!
Раздался гомон из неопознанных гортанных голосов. Появились долгожданные ассистенты, они же — интерны. Муратович, радостно дал себе передых и переключился с меня на прибывших. Русская речь плавно трансформировалась в родной Зауру диалект. И ему отвечали, как могут отвечать обрадованные земляки.
— Доктор, доктор! Сзади вас — у больного кровотечение — теребила Заура женщина, подававшая инструменты.
— Э… Договорим и всё остановим! Нэ волнуйся, дорогая!
Нестерпимо хотелось отмотать всё назад и оказаться под общим наркозом!
Прошло часа полтора. И, как я понимал, собрали и скрепили пластиной только одну кость.
Блондиночка анестезиолог поговорила по мобильнику и обратилась к Зауру:
— Пора заканчивать, уже почти шестнадцать. А мне ещё надо успеть ребенка из садика забрать.
И они закончили операцию!
Про перелом второй кости, не дожидаясь моего вопроса, прибывший зав. отделением мне доверительно сказал, что, судя по снимку, вторая кость срастается правильно и решено пластину не устанавливать — зачем дополнительно травмировать ногу?
Вынули иглу капельницы, отключили проводки, сняли маску, отодвинули ширму. И широко улыбающийся Заур Муратович волосатой рукой в перепачканной кровью перчатке, традиционно — за большой палец, поднял мою обновлённую ногу так, чтобы я её видел и торжественно произнес:
— Нога человеческая. Одна штука. Готово — забирайте!
И театрально разжал свои толстые пальцы.
Нога с мертвецки провалившейся внутрь коленной чашечкой шмякнулась на стол.
…Травматолог, к которому я был выписан по месту жительства, покручивая мелированный временем ус, долго сравнивал снимки ноги до и после операции, и уважительно произнёс:
— Филигранная сборка!
— И осколки все собрали? И вторая кость срастается правильно? — беспокоился я.
— Мастера работали. Все в норме.
Через месяц, переполненный благодарностью, я приехал в больницу вынимать шуруп, который жёстко фиксировал стопу. Наступало время реабилитации сустава. И я снова гадал, кто будет мне выкручивать шуруп, кого осыпать благодарностью: зав отделением или Заура Муратовича. Истина снова была где-то рядом.
…Трое интернов восточного типа окружали Заура, нащупывающего под кожей головку нужного шурупа (место разреза) и проговаривающего каждое своё действие. Обречённо, я осознавал, что это раньше был уважаемый «капраз», а теперь — просто «пенсик». На ком ещё набивать руку интернам — будущим медицинским светилам?
Горбоносый и небритый интерн, упорно сопя, крутил и крутил отвертку, налегая всем своим весом на прижатую, на выверт, к столу ногу. Время шло, хрустела костная ткань, а результата не было:
— Заур Муратович, шуруп прокручивается…
Перехватив отвёртку, очень похожую на ту, что я недавно купил в строительном магазине, Заур сделал ею несколько оборотов и, шлёпнув по курчавому затылку интерна, изрёк:
— Я тебе какое место показывал, балбэс? Там нет шурупа, там кость!
Чуть позже рука мастера извлекла и предъявила моим очам окровавленный длинный шуруп. Я смотрел на него, а виделась расковырянная лишняя дырка в многострадальной кости.
— Спасибо, доктор! Да здравствует наша медицина — самая гуманная медицина в мире!
Через год, нарушив установленные правила, я поехал снимать пластину в другую клинику к рекомендованному мне другом талантливому врачу.
Наркоз был, как говорится «с полным погружением» и я, очнувшись, узнал, что всё прошло удачно, а на ноге было сделано только три небольших разреза.
…В голове слегка шумело. На душе было светло и радостно — кончились хирургические мытарства! Но блазнилось мне, разомлевшему в мягко навалившемся тёплом спокойствии, что из самых дальних глубин подсознания натужно прорывается прокуренный ехидный басок:
— Мужчинка! А я вас помню…
