– Дедушка, к вам приехали!
Залез я на баржу, с борта прыгнул на уголь и пошёл в нос. А нос палубой прикрыт.
И говорю громко:
– Дедушка, дедушка, это мы. Какой вы сторож! Вас палкой не поднять, – и шевелю уголь ногой.
Смотрю – и Серёжка лезет ко мне.
Чиркнул спичку. А я стариковским голосом шамкаю:
– Та не жгите огня, пожару наделаете, шут с вами.
Серёжка, дурак, смеётся.
– Да, да, не зажигайте спичек, мы вам фонарь сейчас дадим.
И затопали по палубе.
Серёжка говорит мне:
– А чудак ты, дедушка, ей-богу, чудак!
Я выглянул из-под палубы. Смотрю, уже фонарь волокут.
Я скорей к ним.
К мокрому белью уголь пристал – самый подходящий вид у меня сделался, это я уже при фонаре заметил.
Сидим мы с фонарём под палубой и вполголоса беседуем.
Я всё шамкаю.
– Лезь, – шепчет Серёга, – в туз, а как уйдут с борта – стукни чуть веслом в борт.
Я полез в туз.
Вдруг Серёга громко говорит:
– Так вода, говоришь, у тебя в носу оставлена, дедушка?
А я знаю, что он один там, и отвечаю из туза:
– В носу, в носу вода!
– Так заткни, чтоб не вытекла! Не тебя спрашивают, – говорит Серёга.
На борту засмеялись. А Серёга зашагал по углю в корму. Потом вернулся. Опять прошёл на корму, и всё смолкло.
Смотрю – один только человек остался у борта.
– Эй, – говорит, – фонарь-то потом верните.
И отошёл. Стало тихо.
Я подождал минут пять и стукнул веслом в баржу. Бережно, но чётко: тук!
И тут заколотилось у меня сердце. Я прислушивался во все уши, но, кроме сердца своего, ничего не слыхал.
Глянул вверх – через щели в барже светит фонарь.
Прошёл человек по палубе. Перегнулся через борт и спрашивает, как начальник:
– Это что за лодка?
И я чувствую, что скажу слово – голос сорвётся. Молчу.
Он опять. Крикнул уже:
– Что это за лодка? Эй, ты!
Тут ему кто-то из ихних ответил:
– Это сюда, на баржу, к старику, свои приехали.
– Ага, – говорит и отошёл.
Опять стало тихо. Я уже вверх не гляжу, смотрю по борту парохода.
Вдруг что-то вниз ползёт серое по чёрному борту.
Я замер. Дошло до воды – стало.
Мешок.
Вся сила ко мне вернулась.
Не брякнул я, не стукнул. Протянулся тузом по борту вперёд, ухватил мешок – здорово тяжёлый! – и осторожно опустил в туз. В это время туз качнуло: глянул – Серёжка уже стоит на корме.
Он по той же верёвке слез, на которой и мешок опустил.
Я взялся за вёсла и стал потихоньку прогребаться вперёд.
В это время с парохода кто-то крикнул:
– Эй, дед, фонарь давай! Заснул?
И мы слыхали, как кто-то спрыгнул на баржу.
Я чуть приналёг посильнее.
Фонарь стал метаться по барже.
На пароходе закричали, заголосили.
Бах, бах! – щёлкнули два выстрела.
– Эй, навались!
Мы уже огибали мол. Серёжка оглянулся и сказал:
– Шлюпка за нами – навались!
Я рванул раз, два – и правое весло треснуло, я повалился с банки[6].
Вскочил, смотрю – Серёжка гребёт по-индейски, обломком весла; как он успел на таком ходу ухватить обезьяньей хваткой обломок весла, до сих пор не пойму.
Мы завернули за мол в тёмную полосу под стенкой и забились между большим пароходом и пристанью, как таракан в щель.
Мы видели, как из-за мола вылетела белая шлюпка. Гребли четверо. Гребли вразброд, бестолково. Орали и стреляли.
Через полчаса мы прокрались под стенкой к своей пристани.
…Наутро пришли мы с Серёгой на бульвар.
Ещё пуще раздымился «Юпитер».
– Снимается, снимается анафема, – говорит Тищенко.
– Капитан там аккуратист – всё уже в порядке.
А тут сбоку подбавляют:
– Лиха беда начать – все пароходы вылезут. Наберут арапов, охрану поставят – и айда. Завязывай!
Тут какой-то вскочил на скамейку и начал:
– Товарищи! Не надо паники. Сотня арапов весны не делает, – и пошёл и пошёл…
А мы с Серёжкой переглядываемся.
Снялся «Юпитер». Вышел из порта.
Ну, думаю, через полчаса пойдёт капитан курс давать, глянет в путевой компас…
Погудел народ и приуныл. Сели на землю и трут затылки шапками. Всем досада.
Мы с Серёжкой ушли, так никому и слова не сказали.
Зашли в трактир, чаем пополоскались.
Дружина прошла строем, что на охране парохода была.
Серьёзно идут, волками по сторонам смотрят.
Часа три прошло.
Вдруг вой с бульвара, да какой! Ну, думаем, полиция орудует на бульваре.
Бросились бегом.
Смотрим – все стоят, в море смотрят и орут.
А это «Юпитер» идёт назад в порт. Увидал его народ, вой поднял.
А Серёга мне говорит:
– Смотри же, ни бум-бум, чтоб никто ничего!
Я так до сего времени и молчал.
Ну, теперь уж и сказать можно…
Итальянский пароход шёл в Америку. Семь дней он плыл среди океана, семь дней оставалось ходу. Он был в самой середине океана. В этом месте тихо и жарко.
И вот что случилось в полночь на восьмые сутки.
Кочегар шёл с вахты спать. Он шёл по палубе и заметил, какая горячая палуба. А шёл он босиком. И вот голую подошву жжёт. Будто идёшь по горячей плите. «Что такое? – подумал кочегар. – Дай проверю рукой. – Он нагнулся, пощупал. – Так и есть, очень нагрета. Не может быть, чтобы с вечера не остыла. Неладно что-то». И кочегар пошёл сказать механику. Механик спал в каюте. Раскинулся от жары. Кочегар подумал: «А вдруг это я зря, только кажется? Заругает меня механик: чего будишь, только уснул».
