Паркер надел фуражку и стал совать в карманы тужурки вещи со стола, не понимая, что делает.
– Не беспокойтесь, за вещами можно будет послать с берега, – сказал консул.
На палубе их встретил Юз. Он уже знал, в чём дело.
– Простите, – обратился он к консулу, – они все…
– Спасся один только мальчик, он дома и здоров, – ответил консул. – Их было восемь…
Паркер вздрогнул и, обогнав консула, не глядя по сторонам, быстрыми шагами направился к шлюпке. Теперь он хотел, чтобы его скорее арестовали.
На другой день чёрная «Мэри» вышла в Ливерпуль под командой штурмана Эдуарда Юза.
Было это давно, лет, пожалуй, тридцать тому назад. Порт был пароходами набит – стать негде.
Придёт пароход – вся команда высыпает на берег, и остаётся на пароходе один капитан с помощником, механики.
Это моряки забастовали: требовали устройства союза и чтоб жалованья прибавили.
А пароходчики не сдавались – посидите голодом, так небось назад запроситесь!
Вот уже тридцать дней бастовали моряки. Комитет выбрали. Комитет бегал, доставал поддержку: деньги собирал.
Впроголодь сидели моряки, а не сдавались.
Мы были молодые ребята, лет по двадцать каждому, и нам чёрт был не брат.
Вот сидели мы как-то, чай пили без сахара и спорили: чья возьмёт.
Алёшка Тищенко говорит:
– Нет, не сдадутся пароходчики, ничто их не возьмёт. У них денег мешки наворочены. Мы вот чай пустой пьём, а они…
Подумал и говорит:
– А они лимонад.
А Серёжка-Горилла рычит:
– Кабы у них с этого лимонаду пузо не вспучило. Тридцать дней хлопцы держатся, пять тысяч народу на бульваре всю траву штанами вытерли.
А Тищенко своё:
– А им что? Коров на твоём бульваре пасти? Напугал чем!
И ковыряет со злости стол ножиком.
Тут влетает парнишка. Вспотелый, всклокоченный. Плюнул в пол, хлопнул туда фуражкой, кричит:
– Они здесь чай пьют!..
– Лимонад нам пить, что ли? – говорит Тищенко и волком на него глянул.
А тот кричит бабьим голосом:
– Они чай пьют, а с «Юпитера» дым идёт!
Тищенко:
– Нехай он сгорит, «Юпитер», тебе жалко?
– С трубы, – кричит, – с трубы дым пошёл!
Тут мы все встали, и Серёжка-Горилла говорит:
– Это не дым идёт, а провокация.
Парнишка плачет:
– Чёрный! Там дворники под котлами шевелят. Пошли!
Выскочили мы, пошли к «Юпитеру».
Верно, из пароходной трубы шёл чёрный дым, а кругом – и на сходне, и на пристани, и на палубе – кавалеры в чёрных тужурках. Рукава русским флагом обшиты и на поясе револьверы.
Не подойти!
– Союзники русского народа, – объясняет парнишка.
Будто мы не знаем, что такое «Союз русского народа» – полицейская порода.
Когда мы на бульвар пришли, только и разговору что про «Юпитер». Стоит народ, и все на дым смотрят.
Взялся капитан с дворниками в рейс пойти, сорвать матросскую забастовку. Капитан – из «русского народу», и охрану ему дали: двадцать пять человек. Дворники не дворники, а уголь шевелят здорово. На руль помощников капитан поставит, в машину – механиков…
– Очень просто, что снимутся, – говорит Тищенко, – а в Варне заграничную команду возьмут – и дошёл.
Серёжка вдруг оскалился, говорит:
– Не пустим!
– Ты ему соли на корму насыпь, – смеётся Тищенко.
– Знаем, как насолить, – говорит Серёжка. – Пойдём… – И толкает меня под бок.
Вышли мы из толпы.
Серёжка мне говорит:
– Ты не трус?
– Трус, – говорю.
Он помолчал и говорит:
– Так вот, приходи ты сегодня в одиннадцать часов на Угольную, я около трапа тебя ждать буду. И никому ничего.
Пальцем помахал и пошёл прочь.
Чудак!
Прихожу в одиннадцать на Угольную пристань. Фонари электрические горят, и от пристани на воду густая тень ложится – ничего не видать под стенкой. Дошёл до трапа, на ступеньках сидит Серёжка-Горилла. Сел я рядом.
– Что, – спрашиваю, – ты надумал?
– Полезай, – говорит, – в тузик вон у плота, дорогой обмозгуем.
Рассмотрелся, вижу плот и тузик.
Пошёл я по плоту – не видать, где плот кончается. Ступил на воду, как на доску, и полетел в воду. Самому смешно: шинель вокруг меня венчиком плавает и я – как в розетке.
А вода весенняя, холодная.
Я в туз. Пока вылез, хорошо намок.
Разделся я до белья – и холодно и смешно. Стал грести, согрелся.
– Ну, – говорит Серёга, – начало хорошее. А сделаем мы вот что: я на «Юпитере» путевой компа́с из нактоуза[5] выверну и тебе в мешке спущу.
– А как подойдём? Трап ты спросишь у охранников?
– Нет, – говорит, – там угольная баржа о борт с ним стоит, какого-нибудь дурака сваляем.
– Сваляем, – говорю.
И весело мне стало. Гребу я и всё думаю, какого там дурака будем валять. Как-то забыл, что «союзники» там с револьверами.
А Серёжка мешок скручивает и верёвку приготавливает.
Обогнули мол. Вот он, «Юпитер», вот и баржонка деревянная прикорнула с ним рядом. Угольщица.
Гребу смело к пароходу. Вдруг оттуда голос:
– Кто едет?
Ну, думаю, это береговой – флотский крикнул бы: «Кто гребёт?»
И отвечаю грубым голосом:
– Та не до вас, до деда.
– Какого деда там? – уж другой голос спрашивает.
А на такой барже никакого жилья не бывает, никаких дедов, и всякий га́ванский человек это знает.
А я гребу и кричу ворчливо:
– Какого деда? До Опанаса, на баржу, – и протискиваю туз между баржой и пароходом.
Серёжка окликает:
– Опанас! Опанас!
С парохода помогают:
