Ни один бродяга не смог бы так все логично продумать. Проехать через поселок, даже глубокой ночью, на «ситроене», найти место, где могла бы произойти автокатастрофа, сообразить развернуть автомобиль в том направлении, откуда он ехал. Нет, все было слишком ловко подстроено. И потом — что больше всего смущало Севра, — смерть Мари-Лоры представила дело в новом свете. Не следовало питать иллюзий. Повторное вскрытие покажет, что труп с фермы был трупом Мерибеля. Какие выводы сделает полиция, нетрудно догадаться. Кто больше всех заинтересован в том, чтобы его считали умершим, как не убийца обоих супругов? И подтасовка фактов послужит неопровержимым тому доказательством.
— Возможно, — говорила Доминик, стараясь его успокоить. — Но вы уверены, что эксгумация может что-то изменить?
— Совершенно уверен, — настаивал Севр. — Я был уверен в этом еще раньше! И тут я совершенно бессилен.
Он расхаживал взад и вперед, упрямо объясняя Доминик причины своего поражения, не оставляя молодой женщине ни малейшей надежды.
— Изуродованное тело, — продолжал он, — всегда вызывает подозрения. Рано или поздно тайное становится явным... Если бы не эта история с «ситроеном», то произошло бы еще что-нибудь. Только, видите ли... одного я не могу понять... одну деталь. Держу пари, что Мари-Лору убили, чтобы вновь навести полицию на след.
— Это совершенно нелогично!
— Да, знаю.
Они вновь принялись обсуждать вариант с бродягой. Но все время возникали новые вопросы, остававшиеся без ответа. Это не мог быть бродяга! И это мог быть только бродяга!.. Севр приводил многочисленные доводы. Утомленная Доминик устало закрыла глаза.
— Вы сами видите, в какое положение я попал, — настаивал Севр. — Если бы я убил, то, уж конечно, поспешил бы уехать отсюда. Можно легко догадаться, что Шантавуан, обнаружив машину, перекроет проезд, установит наблюдение на дорогах, на вокзалах. Вы согласны со мной?
Она кивком показала, что еще слушает, что не спит.
— Самоубийство, — продолжил Севр, — еще куда ни шло, комиссар может это понять. Но два преступления? Да он поднимет на ноги всю жандармерию. Мне не выбраться отсюда. А оставаться здесь с... с этим человеком, теперь готовым на все... Невозможно. Я даже не могу пойти за продуктами.
— Хватит, не терзайте себя.
— Я рассуждаю, и только.
— Вы слишком много рассуждаете. Ваши близкие, очевидно, изрядно намучились с вами. Я не удивлюсь, если...
— Если что?.. Хотя вы правы. Я всегда просчитывал все «за» и «против». Помню, однажды...
И тут на него нахлынули воспоминания о прошлом. Он говорил помимо своей воли, как на приеме у психиатра. Наконец он заметил, что она уснула. У него даже сложилось впечатление, что он разговаривал сам с собой во сне. Больше он не выдержит. Он бесшумно проскользнул на кухню, припал к воде и долго пил, безуспешно стараясь погасить сжигавший его после смерти Мари-Лоры огонь. Потом он вновь сел рядом с Доминик и смотрел, как она спит. Итак, она прекратила сопротивление, она уже знала, что он невиновен. Ему удалось ее убедить... Может, теперь стоило ее отпустить? Если их застанут вместе, то она будет напрасно скомпрометирована. Кто поверит в сожженное письмо? А если выяснится, что он держал эту женщину взаперти столько дней... он уже не помнил сколько... это только отягчит его вину. Он напрасно искал выхода... его не существовало!
Более того, ему припишут самые гнусные мотивы преступления: его обвинят в убийстве зятя и сестры с целью завладеть всеми деньгами. Из него сделают монстра. Они даже не удосужатся обыскать комплекс и окрестности, опросить здешних бродяг... Голова Доминик все больше и больше запрокидывалась на подушках, ее руки медленно раскрывались, подобно причудливым цветам. Она была далеко от него. Может, ей снились другие мужчины? Только с ней он мог чувствовать себя в безопасности...
— Доминик! — прошептал он, поскольку тишина становилась невыносимой. — Доминик! Я сказал, что люблю тебя... Возможно, это неправда... потому что я еще никого не любил... по крайней мере, хоть это я понял здесь... Но я не хочу причинять тебе беспокойство... Ты уйдешь... оставив мне свой гнев, свое презрение и, наконец, свою жалость... Это много! После этой ночи последует сотня других, которые я проведу в тюрьме. У меня останутся только воспоминания. Я смотрю на тебя... твоя щека дрожит, и я вновь сотни раз увижу, как она дрожит. Ночь за ночью я буду видеть блики света на твоих, зубах. Я охраняю твой покой, Доминик... Я, который уже мертв.
Он бы многое отдал, чтобы продлить это мгновение, запомнить истины, идущие из самых глубин, которые, возможно, потом обретут форму, но все смешалось у него в голове. Он устал, страшно устал и чувствовал, что его сознание куда-то ускользает. Когда он вновь открыл глаза, то увидел, что она склонилась над ним и, казалось, пыталась что-то прочесть на его застывшем лице. Быть может, у нее еще не было полной уверенности?.. Вдруг он обрел ясность ума.
