Вниманию читателя предлагается сборник стихотворений автора. Написанные в лирико-романтическом ключе стихи уже с первых строк привлекают своим необычным слогом, заново открывая читателю богатство и силу русского языка.
Погасли свечи и лампады.
Разбит алтарь. Расселся храм.
Всё чьи-то масленые взгляды,
сверкая, рыщут здесь и там.
Иуда плачет у амвона,
и Пётр крушится, ниц упав…
Но кто, как солнце, раскалённо
лучась, летит сюда стремглав?
Блеснули вдруг его лучи нам,
и я взалкал Христа. Взгляни:
се, Дух в обличьи голубином
зажёг погасшие огни.
И ты, прозрев, Христа взалкала,
а воздух сделался черней.
И в этой тьме нам страшно стало —
летим, летим же в Свет над ней!
Покинь ристалище страстей!
Их похоть губит их мечтанья,
а бег погибельных коней
стремит на войны и восстанья.
О, будь далёк от суеты,
от мятежей, от войн! И ранний
храни цветок своей мечты
от вероломных попираний.
Уединись в глухом скиту,
и пусть твоя сырая келья
взлелеет чистую мечту
нерукотворного веселья.
В мире тёмном, сиротливом
мне блеснули вдруг твои
очи с огненным отливом
снежнопенного аи.
Вслед за солнечным приветом
поплелась душа моя…
Сжалься, Муза, над поэтом
и умчи в свои края!
Не угнаться за тобою
мне на отчий Геликон,
с олимпийской где семьёю
мой прапращур Арион!
О. Б.
Выйди в полночь золотую —
сумрак сердца озари
и надеждой одари
в эту полночь золотую!
И весна, и месяц, и цветы —
всё, шепча, мне вторит неустанно:
«Снизойди с Господней высоты,
слышишь, я пою тебе: осанна!»
Выйди в полночь золотую —
сумрак сердца озари
и надеждой одари
в эту полночь золотую!
Где ты, солнцелицый серафим?..
И цветы, и звёзды смотрят сиро…
Иль тобой уже я нелюбим
и забыла Анна голос Чиро?
Выйди в полночь золотую —
сумрак сердца озари
и надеждой одари
в эту полночь золотую!
Выйди на знакомые призывы,
взглядом и улыбкой одари!
Буду петь тебе я до зари,
буду петь тебя, пока мы живы!
Оставь мольбы к глухой Фемиде:
плебею правды не стяжать.
Пожертвуй слёзы Немезиде,
страшась в обиде клеветать.
Хотя и Гермий лжеязыкий,
сей ткач искусного вранья,
вдохнёт в тебя свой дар великий —
то зрит заступница твоя.
Равно обидчик глупый тщится
плести лукавые шелка:
булатный меч – её десница —
от позвонка до позвонка
их вспорет, остов обнажая!
И вот, повержен он и наг.
Воспой Возмездью: «О святая!
И днесь, и присно будет так!»
Но коль возжжёт тебе в усладу
он покаянный фимиам,
то призови, мирясь, Пощаду:
трикраты горше гордецам.
Вдали от шумных площадей,
под сенью леса благовонной
душой больной и утомлённой
я предаюсь мечте своей.
С необозримой высоты
она слетает в сумрак хвойный,
и обретает ум нестройный
её небесные черты.
Как стал ничтожен человек,
гонимый властью и деньгами!
И как стремителен сей бег,
и всё быстрее он с годами…
Блажен, кто верен в суете
святыням сердца и мечте!
Изведи меня, Господи, хворую!
Соткала я фату погребальную,
ниспошли Ты погибель мне скорую,
упокой мою душу печальную!
В эту ночку сырую беззвёздную
кто утешит меня, неутешную?
Кто утешит меня, многослёзную,
тьму рассеет на сердце кромешную?
Не воротится милый Данилушка,
не спасла его сила ухарская,
посекла его сабля татарская,
прибрала его нынче могилушка!
Уж Паноптовы зеницы
Геспер сыплет над землёй,
блещут дальние зарницы
как предтечи Дивы злой.
И тоску, и вдохновенье
в мой приют несёт она,
я сложу их в песнопенья
вам, земные племена! —
Жребий свой для них иль случай.
И в нездешние края
вновь помчимся мы к кипучей
звёздной бездне Бытия.
Я отрёкся от земного.
Был таинственен глагол,
и нездешним было слово,
и я внял – и дух увёл
меня в дикое ущелье.
Пред Мечтой повергшись ниц,
я молился в дальней кельи,
кровь сочилась из глазниц…
И кровавыми очами
я Прекрасное постиг:
грёзы веют над цветами,
сны окутали цветник.
Всегда изощрённый на лести любовник
светлицу у девы открытой найдёт.
Он манит её, как цветущий шиповник,
духмяный шиповник, что пчёлку влечёт,
весенним цветеньем, как сетью, пленяя.
Так змий богомерзкий праматерь пленил,
жену любопытную лаской склоняя
на плод покуситься, что взорам стал мил.
Дитя! Не вверяйся обманному слову:
неведомы слуху глаголы любви.
Любовью и похоть очей не зови.
Лишь сердце внимает сердечному зову.
Под сенью воздушных глициний
веселье и юность я пел.
Но вот из стигийской пустыни,
Гадеса где мрачный предел,
в отрепьи, с огнём и смолою,
хромые старухи пришли
и ловко, как некогда Трою,
приют мой цветущий сожгли.
Где в плаче главу преклоню я,
что в прахе теперь и золе?
И Керы рекли, торжествуя,
всем сонмом ужасным: «В земле!»
…Ведь ничего ужасней нет,
Чем к людям в рабство поступить,
Чтоб только сладко есть и пить…
