О боги! Какая за нами вина,
злодейства какие за нами?
Зачем же, свобода, скотам ты дана?
Сытнее пастись под плетями!
На что, миродержцы, две эти руки,
на что бескандальные ноги?
Мы ныне лишились оков и кирки
и тяжкого хлеба, о боги!
Свобода жестока, как лев, голодна —
целее пастись несвободным!
Зачем же, свобода, рабам ты дана?
Чтоб съеденным быть иль голодным!
Прощай, прощай, мой тайный кров,
причастник грёз и вдохновений!
И ты прощай, мой строгий Гений!
О, и теперь твой взор суров!..
И вы, волшебницы-мечты,
что скрылись в тёмном подземельи
со мною в бедной этой кельи,
деля все блага простоты, —
прощайте! Скоро ангелки,
смеясь, отверзнут дверцы рая
иль тень, за Гермием ступая,
сойдёт в летейские струи.
Ничтожный раб тупых законов,
притёк я к тёмным берегам —
в безмолвный сей вертеп Плутонов,
«прости!..» сказав своим стихам.
Оставил я алтарь бескровный,
лишь бог погибельный изрек —
настал мой час! И в час условный
скользнёт ладья на мрачный брег,
сребролюбивый сын Эреба
сойдёт с протянутой рукой…
Питомца солнечного Феба
ты вспомнишь ли, читатель мой?
Здравствуй, ветхая избушка!
Здравствуй, отчий камелёк!
Здравствуй, тихая старушка!
Здравствуй, кроткий старичок!
Это сын ваш непорочный,
пленник ветра и дорог!
Разве хищник полуночный
ступит с песней на порог!
Весел я, рожок мой звонок!
Славно будем пировать!
Вакх, откупори бочонок
да гуся вели подать!
Тайно, Гермий крылоногий,
путь направь к Елене мой,
да панопт не узрит строгий,
осени чудесной тьмой!
Меднозубые эроты
растерзали сердце ей —
ни о чём уж нет заботы,
опротивел Гименей.
Голубочек белокрылый
весть принёс: «Тоска!.. Тоска!..
Ах, спеши, любовник милый!
Мука страстная тяжка!..
Очи грозного Атрида
отягчили Вакх и Ком…
О, суровая планида —
жить с венчанным стариком!
Пламень лютый, неугасный
вновь Амур шутя разжёг —
и смеётся, любострастный,
и хохочет, злой божок!»
Я видел: над землёй парила ты в ту ночь…
Божеством иль злобной силой
ты на пытку создана?
Вновь я вижу призрак милой:
меж светил парит она.
Долго ждал я с ней свиданья,
часто к небу я взывал,
но владыка мирозданья
тихим песням не внимал.
Ах, зачем её явленье
я слежу ночной порой:
вновь растает во мгновенье
грёза вечная с зарёй!
В заросшем ряскою затоне,
во глубине недвижных вод,
в зелёном тинистом хитоне
русалка выспренно поёт.
Ужасен голос вдохновенный!
Спешит склониться над водой
скиталец, жизнью изнуренный,
и скоро книзу головой
спадает, раб своих ушей.
Лишь сонм утопленников бледных,
свидетель дел её зловредных,
зарывшись в ил, не внемлет ей.
Шепчет мне коварно пена,
что, далёкая Камена,
разлюбила ты меня;
что немил, что чужд тебе я;
что прогонишь ты плебея
от священного огня.
Но не верю тем шептаньям:
верю сердца я мечтаньям
и тому, что скажешь ты.
О, развейтесь, злые бури!
Чаю: тихие лазури —
за пределом темноты!
Сгинь, докучливый, не каркай,
не кружи ты надо мной!
Раздружился я с татаркой,
наигрался и – к другой!
С новой куклою играю,
песни старые пою,
а с десятой промотаю
душу певчую свою!
И со мной вот так играли,
только очи зацвели —
где вы, чёрные, летали,
что ж меня не сберегли!
Когда, Любовь, твой прах остыл,
вконец отвержен и уныл,
я прочь побрёл в чужие страны.
Зарос бурьяном отчий сад,
уж соловьи там не звенят,
ключи засохли и фонтаны.
Душа! И твой погиб цветник,
когда проникла Смерть в тайник,
где Скорбь растила свой терновник.
Как повиликой, оплела
и прохрипела: «Жизнь утла,
и сердце ржа грызёт, садовник!»
С тех пор, как угль, я тускл и чёрн
и жалит грудь мне смертный тёрн.
Ночь осиянна и ночь холодна;
жёлтая тлеет в тумане луна;
звёздные россыпи в небе искрят:
снова зовут меня, снова манят!
Только куда мне, Камена, пойти:
все уж прошёл я земные пути,
всё я изведал, во всё я проник —
чем подивится усталый старик?..
Скоро однако расстанусь с тоской,
в сумрак падучею канув звездой!
Может, увидев тот сумрачный лёт,
племя грядущих меня призовёт.
На XIV песнь «Илиады»
Бог удивительный, бог необорный,
очи пленяющий бог!
Верно, один ты владыка бесспорный:
скоро уснул Эгиох!
Ложе на высях он царственной Иды
мглой золотистой укрыл,
с Герой возлёг… и союзник Киприды,
Сон, его очи пленил.
Ныне воспряньте, ахейские вои,
тяжкие бросив щиты!
Слышу в грядущем, как горько по Трое
плачет Приам с высоты!
Там, где мудрый Прометей
прах божественный оставил,
где для конницы своей
медь сармат жестокий плавил…
