В рейсе я понял, как много должен уметь человек и сколько мне еще надо учиться, хотя уже скоро тридцать. Надо не только читать чертежи, но и уметь работать на токарном станке, уметь делать все самому. И я привыкаю правильно держать напильник и учусь выбивать втулки. Век специализации, всего не охватишь! Я знаю теорию корабля, немного математику, могу разобраться в рыборазделочных машинах, но сколько есть еще всего, о чем я не имею ни малейшего представления.
Наш капитан решил уйти из скопления судов, мы дали полный ход и за ночь убежали на запад на сто миль. Рыбы здесь было не густо, но никто не мешал, мы взяли за день три трала по десять тонн. В тралах было полно кальмаров, скользких, с выпученными глазами и щупальцами.
Я стоял в рубке и слушал, как технолог и тралмастер вспоминают былые походы.
— Вот был у нас капитан Чамушев, — сказал технолог, — любил он употреблять спирт из компаса, а определить место потом не мог. Рыбу зато ловил — куда нынешним! Сама к нему рыба шла. А матюжник был, лаял людей весь рейс почем зря, но любили его, как отца родного!
— Вроде нашего Коврова, — протянул тралмастер, — теперь не те пошли.
— С образованием-то люди не дураки, — сказал технолог, — в морях годами не торчат, пару хороших рейсов сделают — и в инспекцию, на отсидку!
Боцман внизу, на палубе, возился с какой-то ржавой бочкой. В бочке на бечеве развесил рыбу, плеснул солярки — и повалил из трубы густой дым, куда темнее, чем из судовых труб.
В рубку поднялся Ковров. Он сегодня побрил голову, и теперь белизна ее резко контрастирует с загорелым дубленым лицом.
— Артист, — сказал он про боцмана, — открыл коптильню, лишь бы делом не заниматься, везет мне на боцманов, что ни боцман, то артист!
— Жену я его знаю, расфуфыренная такая, в кадрах у нас работает, навроде балерины, походка у нее — весь флот замирает, — сказал тралмастер.
— Развелись они, — сказал технолог, — погуливать стала.
— Баб в руках надо держать, — сказал Ковров, — я сколько плаваю, а моя и подумать об этом боится. Не боцман это, а размазня. Поганой шваброй я таких бы…
— Эх, Константин Иванович, — сказал тралмастер, — а вы все такой же, вам человека оскорбить — что за борт плюнуть!
Старпом сделал вид, что не расслышал последних слов, но только еще больше напряглись желваки на его скулах. Он подошел к лобовому стеклу рубки и больше не вступал в разговор.
Я спустился вниз, чтобы получше разглядеть коптилку. Судовой пес Яшка уже вертелся около боцмана.
— Отведал, что такое копченая рыба, теперь сырой не признает, а меня слушает лучше, чем хозяина, — сказал боцман.
Мы съели свежекопченого палтуса, выбирали лакомые белые кусочки, с которых стекал жир и которые буквально таяли во рту. Розовый окунь стал от копчения желтым, а палтус почернел. На берегу я никогда не ел такой вкусной рыбы.
Подошла врач Марина, взяла копченки и уселась на сети, выставив круглые колени. Было совсем тепло, апрельское солнце заливало море, вода блестела в солнечных искрах.
Боцман сел рядом с Мариной, погладил ее по широкой спине.
— Отстань, — сказала она.
Она сидела опустив голову и была увлечена палтусом, длинные переливающиеся волосы спадали вниз, закрывая лицо.
Когда она ушла, боцман сказал:
— Давай наставник, подбивай клинья, а то опоздаешь!
С Васей мы день ото дня все больше сближаемся, по вечерам он затаскивает меня в салон, где крутят фильмы, и неизменно, каждый вечер, хотя бы одну часть из самого любимого фильма на судне: «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Знают этот фильм наизусть. Мукомолку называют песчаным карьером, обработчиков — студентами, а одного матроса, который носит очки, — Шуриком. Остальные фильмы — детективы, и мы редко досматриваем их до конца. Первым не выдерживаю я, и мы идем к Васе в каюту перекурить.
Весь день Вася молчит, и если вспыхивает, то только когда сталкивается с технологом, с которым они до сих пор на ножах. В каюте он тоже чаще сидит молча, но, если затронуть его любимый конек — Одессу, его родину, расходится и может без умолку говорить о черноморских пляжах, о парусных регатах и лиманах.
На столе у Васи стоят транзисторный приемник и барометр. Барометр нагло врет, обещая ясную погоду.
— Знаешь, Виктор, — говорит Вася, — я ведь безвылазно хожу, вот уже шестой рейс, без отпуска! Лопнет терпение у Нели, как ты думаешь?
Неля — его невеста, после этого рейса они договорились расписаться. Вася рассказывает, куда они поедут, я молчу и не перебиваю его.
— Но жениться и ходить в море — это я извиняюсь, — говорит он, — сяду в контору, а? Тесновато, правда, мне будет, но, если бы ты видел Нелю, с ходу влюбился, у нас пол-Одессы за ней ходит. Я перед такими терялся раньше. Вижу — слишком красива, меня эта красота даже отпугивает. Внушаю: не для тебя. Полюбуйся издали, как на картинку в журнале, — не больше. А тут она сама попросила прокатить на яхте. Купальник белый, тело загорелое — блестит от солнца, засмотрелся я — и яхта оверкиль сделала. Представляешь? Хорошо, недалеко от берега ушли. А она только смеется! Нет, последний это мой рейс!
