Пожалуй, Вася Кротов наплавался достаточно, у него полно идей, и природой ему дан инженерный подход к делу, его влекут формулы и расчеты, их мир ясен и прост для него.
Вчера Вася достал чертежи и стал объяснять, как надо переставить форкамеру, чтобы морозить больше сорока тонн в сутки. Говорил детально, чертил схемы.
— Что ты все втолковываешь мне так подробно? — спросил я.
— В конторе тебе каждая мелочь пригодится, — ответил он.
— А почему надо ждать возвращения в контору, ведь переставить форкамеру можно и сейчас, — предложил я.
Он засмеялся:
— Оптимист! Кто нам позволит? Я уже говорил с Семенычем. Он и технолог на дыбы! Семеныч говорит, мол, мы болта без инспекции переставить не можем.
— Это ерунда, — возразил я, — надо просто убедить его, а ты, наверное, как всегда, напролом!
— Попробуй ты, — сказал Вася, — как получится!
Я решил дождаться дня, когда мы возьмем столько рыбы, что не сможем заморозить, и тогда убедить «деда», но рыбы последнее время все меньше и меньше. Распуганная путассу ушла неизвестно куда, капитаны совещаются по радио и ничего не могут придумать, делят банку на квадраты, намечают планы ее прочесывания. Боцман называет путассу потаскухой. Новое название цепко закрепилось за этой рыбешкой.
Нам пришлось возвратиться в прежние квадраты, поближе к другим судам. Здесь рыбалка тоже не ахти какая, но вылов стабильный — тридцать тонн в сутки.
В цехе по-прежнему полно работы, запах рыбы и аммиака пропитал мою одежду настолько, что я вынужден вешать робу в тамбуре, если заносишь в каюту, то запах не выветривается даже тогда, когда открываешь иллюминатор и дверь одновременно.
За работой я чуть не прозевал событие — вытянули в трале здоровенную акулу, помяли всю рыбу. Я вышел на палубу, когда акулу уже рубили топорами, и в пасти у нее было полно рыбы. Когда, изрубленную, ее выбросили за борт, она все еще шевелила огромными челюстями и жевала. Был штиль, вода была прозрачной, и мы еще долго видели, как акула умирала и бурые пятна расходились по поверхности. Все было залито солнцем, и море буквально сливалось с небом без всякого перехода, поверхность воды чуть вздрагивала, и чайки сидели на воде, ожидая, когда вытащат трал, и отражались в воде, как в зеркале.
По примеру Васи Кротова я расчертил на куске ватмана календарь на шесть месяцев и теперь каждый вечер вычеркиваю очередное число. Календарь висит над койкой, рядом с небольшим мутноватым зеркалом. Зачеркнуто двадцать три дня, а впереди еще сто шестьдесят квадратиков. Пока это меня не пугает. Я слишком долго ждал рейса, чтобы торопить дни, и все-таки я зачеркиваю ушедший день не без удовольствия, а двадцатое августа — день нашего прихода — я обвел красным. Каким будет этот день для меня? Загадывать рано. У нас с Леной будет еще целых десять дней свободных, до первого сентября. Как она там? Берег за сотни миль отсюда живет другой жизнью. А мне предстоит еще плыть и плыть. Сплю я беспокойно, прислушиваюсь к судовой трансляции.
Свободному от вахты редко дают поспать спокойно. По всем каютам раздается по динамикам:
— Механику-наладчику спуститься в рыбцех!
— Старшему механику позвонить в машину!
— Рефмеханику пройти в компрессорную!
Люди встают, протирают глаза, наскоро закуривают, чтобы разогнать сон, умыться нечем, ночью по каютам воды не дают — режим экономии, выскакиваешь наверх, чтобы вдохнуть свежий ночной воздух, а мысли направлены на одно: что случилось? Серьезно или нет? И когда выясняется, что ерунда, так, подняли из-за пустяка, матерят на чем свет стоит вахтенных, а когда дело серьезное, хватаются за ключи и начинают ремонт, который может продолжаться всю ночь, и, однако, это не дает права спать днем, потому что твоя работа за тобой и делать ее вместо тебя некому.
— Наставника просят в рыбцех! — передали по трансляции. Видимо, в цехе опять что-нибудь полетело.
Я прошел по мокрой палубе, искры из дымовых труб сыпались в темноту и таяли в ночи, рокотало вокруг неумолчное море, было пустынно и холодно.
В цехе стармех, наладчик и электрик стояли у щита гидравлики, все застыло без движения: рыба на транспортерах, рычаги морозилки и стрелки приборов давления. Не было слышно привычного стука опрокидываемых противней, только вода журчала, стекая в шпигаты. Матросы-обработчики дремали на теплых мешках с мукой. Технолог демонстративно, закинув ногу на ногу, сидел в стороне. Я подошел к механикам, они не заметили меня.
— А ну, попробуй соленоид, — сказал стармех электрику.
— Уже сто раз заменял, — сказал электрик.
— Будешь и в сто первый, не нервничай, — сказал стармех.
Электрик переставил соленоид, включил, но стрелки приборов не шелохнулись.
— Туда их в пять! — выругался Антон, лицо у него было перемазанное и рукав куртки порван. Видно, он всю ночь не вылезал из цеха. На тумбочке валялись замусоленные чертежи, я стал рассматривать их. Стармех ушел за новыми клапанами.
— Вот так, Андреевич, рыбы навалом, а все встало, нет давления в гидравлике, и точка, — сказал мне Антон.
— А магнитные клапаны смотрели? — спросил я.
— Смотрели, куда они денутся, работают как часы.
