В трал попались почти все представители юга: длинная сверкающая сабля, красная барабуля с длинными усами, мурены, один огромный, метра на два, зубан, беловатые студенистые кальмары и мелкие красные креветки. Рыбой заполнили все четыре чана. Матросы толпились около них, ковырялись в гуще рыбы палками, на которых были приделаны петли — искали раковины. Первую большую раковину добыл рыбмастер, она была величиной с футбольный мяч. Я с завистью смотрел, как он чистит ее на палубе.
В тот день мы сумели сделать два плана, и брикеты рыбы были все как на подбор — твердые, ровные.
— Отлично, — сказал мне капитан, — ваш рефмеханик здорово придумал! Завтра на совете сообщим флоту.
Утром, когда идешь в цех по верхней палубе, между туго натянутых ваеров, видишь, как в огромном белом просторе идут параллельными курсами траулеры, дрожат в дымке на горизонте их серые силуэты, и слышно, как гудят они, будто идет перекличка.
Советы капитанов длятся по два часа, они путают очередь, шутят в эфире. Баз тоже полно, не то что на севере, где приходилось искать их, чтобы выгрузиться. Здесь базы сами ищут траулеры.
К нам подошел танкер «Батуми», он отдавал топливо нам последним и поэтому высоко сидел над водой, так, что были видны лопасти винта. Мы встали на бакштов с утра, приняв проводники и шланги. На танкере в корме сидели загорелые грузины с усиками, парни все как на подбор — крупные, мускулистые, иногда они уходили за надстройку, где у них был бассейн, и с визгом плескались там, нам на зависть.
Мне всегда будет приятно произносить название этого танкера — «Батуми». На нем пришли мне сразу четыре письма от Лены. Когда-нибудь в отпуске мы непременно поедем в Батуми, там есть горы и прекрасное теплое море. Я долго не решался вскрывать письма, мучил себя, отодвигал время, разложил их на койке и смотрел издали. После ужина я весь вечер по нескольку раз перечитывал каждое письмо. Мне было приятно вглядываться в легкий, почти летящий почерк, так похожий на Лену, тоже вечно спешащую, тонкую, почти парящую по воздуху, едва касающуюся земли каблуками, не для того, чтобы опереться, а чтобы просто оттолкнуться и плыть дальше. Она не бродила сейчас с туристами, не загорала на Селигере, не кашеварила у костров — она ждала меня и мучилась этим ожиданием.
На следующий день я пошел к Васе Кротову, чтобы он разделил мою радость, мне хотелось с кем-нибудь говорить о Лене, но Вася слушал меня молча, не перебивая, а потом вдруг, когда я наконец остановился, сказал:
— Мне тоже было письмо, еще на «Пассате»…
— И молчал!
— Уехала Неля, с моим старым знакомым уехала.
— И написала?
— Не она, мать написала.
— Знаешь что, — сказал я, — матери очень ревнивы, может быть, что-нибудь не так?
— Нет, здесь все так!
— Только не пори горячку, — сказал я.
После приемки топлива мы вышли на семнадцатый градус, судов здесь было еще больше, в рубке слышно, какая сумятица стоит в эфире. Каждого интересует, как идут дела у соседа.
— Иду с тралом. Прием.
— Как у вас, как у вас, выбираем второй трал, шестерка взяла луфаря.
— Коля, на приеме, на приеме, куда ушел полтинник?
Так называют пятидесятый БМРТ.
— Идем к шельфу, как поняли? Прием.
Иногда в эфире встречаются друзья, которые не виделись несколько лет, времени на берегу мало, приходы в порт не совпадают, вот и идет дружеский треп.
Я провел по радио несколько советов механиков, слушал их доклады, давал задания по механизации, предложил переделать морозилки, слышал я в эфире и голос Кириллова: «Бологое» уже заканчивало брать план, и говорил он бодро, четко, так, что я даже представлял, как он сейчас сидит в рубке и улыбается.
Когда я отчитал стармеха с «Ачинска» за то, что он не передал запасную ленту на «Цефей», где простаивали транспортеры, наш «дед» сказал:
— На весь эфир прославили, теперь он эту ленту в зубах на «Цефей» доставит, уж больно резко вы его!
Днем мы вышли в район наибольшего скопления судов. Кто ловит по тридцать тонн за траление, кто весь день тягает пустышки. Работают здесь только кошелькисты.
Один трал мы подняли полный медуз и осьминогов, сразу, когда его еще только подтаскивали к слипу, он показался нам подозрительным, весь какой-то рыхлый, студенистый. Пришлось его опускать сразу за борт, чтобы промыть. Многие медузы ядовиты и жгут кожу. Палубу смывали брандспойтом, у бортов осталось только несколько осьминогов с круглыми головами, глаза у них злющие, колючие, а на щупальцах красноватые пупырышки, которыми осьминоги так прилипают к руке, что приходится отдирать. Следующий трал был богаче: рыба «деловая», вся под разделку. Была в трале ставрида — блондинка, несколько узконосых барракуд — морских щук, три луфаря. Говорят, луфарь ночью хорошо идет на удочку, любители рыбной ловли уже готовят лески и крючки.
Чайки кружат над судами и пищат, на фоне солнечного неба они кажутся черными. Они берегут силы и редко взмахивают крыльями, набрав высоту, как планеры, парят над нами. А ночью, в свете прожекторов, кажутся снежными хлопьями. Когда бы ни выбирали трал, они тут как тут.
