Зина услышала, зарделась вся, засмущалась. Я подмигнул ей.
— Это хорошо, Андреевич, что сегодня заглянули к нам, — сказал Павел.
— Надо сегодня отметить наше первое место, — поддержал его мой помощник, — правильно я говорю, Павел? Давайте за это! «Загорск» аварийный поставили, как в аптеке — раз, душ у нас лучший и пожарная команда лучшая, правда, нас Андреевич перед пожарниками чуть не подвел; ну, да это пустяки.
— Вот вы говорите: первое место, — не успокаивался Виктор, — скажите, а есть ли у нас порядок? Тепнин крутит, что хочет, мы молчим, бездельников покрываем. Каждый должен сознательность иметь, если что не так — скажи прямо, виноват — накажи!
— Правильно ты говоришь, — сказал Павел. — На кого-то валим, а сами? Привыкли молчать: моя, мол, хата с краю.
— Да бросьте вы, — прервала его жена Павла, — давайте споем!
И она затянула «Есть на Волге утес…»
Голос был звонкий, раскатистый. Подпевали ей дружно.
Я сидел, смотрел на разгоряченные лица доковиков и думал о том, что прошли годы ученичества, когда все опекали меня, и нужно быть более твердым, и о том, что я нарушаю сейчас заповедь Курагина — «не пей с подчиненными», — и что, наверное, из меня никогда не получится настоящий руководитель, потому что все для меня хороши и я слишком мягкотел, как говорит мой помощник. Ко мне обращаются за советом пожилые люди, и я должен ругать их за упущения, наказывать, отстаивать их, защищать — имею ли я на это право?
Мы ушли почти незаметно, распрощались с Павлом и выбежали на улицу. Темнело, и над улицей зажглись трубки неоновых ламп.
— Наконец-то мы вырвались, — сказала жена.
— Тебе скучно? — спросил я.
— Нет, но за столом говорили только о доках.
— А если жизнь в этой работе? Они на доках десятки лет. А Сигов и Владимир Иванович, — сказал я, — пришли сразу после войны.
— Расскажи, что это у вас за пожарные соревнования? — сказала Зина, когда мы с трудом втиснулись в переполненный автобус.
Автобус трясло по булыжной мостовой; на задней площадке кто-то громко пел, я спиной упирался в стойку. Я обнял Зину, она показалась мне маленькой и в полумраке похожей на девочку.
…Вечером я лежал на кушетке и полудремал. За окном бушевал ветер, баллов на десять, и даже в поселке, под прикрытием домов, гнулись и кряхтели деревья.
Еще вчера нам выдали штормовое предупреждение, маленький листок с красной полоской наискось. Перед уходом с работы я проверил все концы и кранцы, а наш боцман долго и неохотно заводил дополнительные швартовы на дальнем мористом пале.
Ночью мешало заснуть какое-то неясное предчувствие. Когда за окном зафырчала машина, а в дверь постучали, я встретил дежурного по заводу одетым и, не спрашивая ни о чем, осторожно, чтобы не разбудить жену, закрыл дверь и пошел за ним.
В кузове грузовика среди малознакомых рабочих седьмого дока я увидел Владимира Ивановича и сел рядом с ним. Толком никто ничего не знал, но говорили, что вода в заливе поднялась метра на два, тросы лопаются, как нитки, корабли швыряет о причалы и директор дал команду собрать всех людей и быть начеку.
— Ничего страшного, Андреевич, — кричал мой помощник, — слабина у наших тросов всегда есть… Думаете, их Валька обтягивает? Делает вид только.
— А кто у нас дежурит?
— Питилимов.
— Я же не разрешал его ставить! — кричу я.
…Темные невидимые волны врывались на стапель-палубу, док то поднимало, оттаскивая от палов, то швыряло к ним, и, когда его прижимало ветром вплотную, воздушные баллоны визжали, сдавливаясь в плоскость. По бортам горели прожекторы, ветер со свистом рвался между башен. Внизу, сгибаясь под непомерно тяжелым тросом, тащился Питилимов. Мы подбежали к нему. Он сбросил трос с плеча и сказал:
— У нас полный порядок, все тросы целы, а этот — запасной, так, на всякий случай.
— Почему нас вызвали? — крикнул я, наклоняясь прямо к его уху.
— Ветер, вода подниматься стала, я только позвонил диспетчеру, — объяснил сбивчиво Питилимов, — слышу — бах! Потом еще два раза как стрельнет, это у Шмаги на седьмом доке тросы рваться начали. Я всех обзвонил, главному инженеру домой, машины организовал.
Как всегда, непонятно было, чему из его рассказа можно верить, ясно одно: на седьмом доке положение тяжелое. Седьмой стоит не у самого берега, он держится на тросах посредине так называемой угольной ямы. Сам док широкий, парусность у него большая, и вряд ли он выдержал ветровую нагрузку.
Все это я осознал, когда мы с Владимиром Ивановичем бежали вдоль пирса, спотыкаясь о брусья и цепи, натыкаясь на многочисленные сходни и тросы, то и дело попадая в лужи и чертыхаясь.
Пока мы бежали, начался сильный дождь, и мы промокли насквозь. Но дождь всегда означает спад ветра, дождь усмиряет его… И действительно, когда мы подбежали к берегу угольной ямы, ветер стих.
На берегу толпилось много народа, и я сразу различил маленькую фигурку Тепнина, докмейстера седьмого дока Белова и нашего боцмана Валентина. Все смотрели на темнеющую вдали громаду седьмого дока, махали руками, что-то кричали.
Я поздоровался с начальником цеха и встал между ним и боцманом.
— Вот черт, что же делать теперь?! — сказал Тепнин.
