Матвею Тимчуку едва исполнилось восемнадцать лет, он шел в свой первый рейс. Его сосед по каюте, Чернучис, пожилой литовец, ходивший в море уже не первый год, говорил:
— Ну, брат, и вымахал ты, с версту. Тебе только в добычу идти, там такие парни нужны. А мне не везет — столько лет, и все в цеху. На палубе хорошо — солнце, море вокруг, простор, отдали трал — и лежи себе, загорай или дель плети, на свежем воздухе без работы нельзя, сразу сдашься качке. Хорошо на палубе! А в цеху вонь, грязь, рыбий дух из мукомолки прет. Повезло тебе, парень.
Матвей слушал, смущенно улыбался. Все интересовало Матвея, все ему было в новинку, вопросы он задавал один за другим.
— Вот заладил, почему да почему, — остановил его сосед.
И Матвей замолчал.
Он был уверен, что его возьмут в добытчики. Но тралмастер почему-то не позвал его. Опустив голову, Матвей побрел в цех. А там уже показывали, кому и где работать. Сухощавый и подвижный рыбмастер водил новичков по цеху, останавливал у морозилки, где рыбу закладывают в противни, включал транспортеры, учил, как упаковывать брикеты. Рыбмастер ловко перепрыгивал через трубы, протискивался между аппаратами морозилки, и за ним едва поспевали.
После знакомства с оборудованием рыбмастер оглядел всех и сказал:
— Надо, ребята, трюмного нам. — И почему-то остановил взгляд на Матвее.
— А что такое трюмный? — не выдержал Матвей.
— Ну село, — сказал стоящий рядом матрос, — соглашайся, узнаешь.
— Давай соглашайся, корешок, ты здоровый, выдюжишь, — сказал другой матрос.
— Да, паря, надо бы тебе, — сказал рыбмастер, — в цеху с тебя толку все равно не будет. Транспортеры, видишь, под твой рост не рассчитаны, нагибаться все время надо, а в трюме, паря, простор, есть где развернуться.
Так Тимчук стал трюмным. Узнав об этом, его сосед по каюте сказал:
— Ну и баран ты, сказал бы, что грыжа у тебя или что-нибудь другое придумал.
Траулер спешил на промысел, шли ходко, с ветерком. Чужие транспорты с голубыми и желтыми трубами таяли вдали, не в силах обогнать. Пересекли тропики, и здесь на горизонте показались рыболовные суда, их было так много, что Матвей сбился со счета.
Посмотреть, как отдают первый трал, высыпала вся команда; чтобы не мешать, стояли на шлюпочной палубе. А через два часа загудели лебедки, потянулись ваера, загрохотали по палубе кухтыли, и выполз по слипу мешок, туго набитый блестящей скумбрией с синеватой спинкой. В трале было тонн двадцать.
— Вот это почин, — сказал рыбмастер Васильевич. — Ну, ребята, засучай рукава, все, как учили, нечего на палубе торчать. А ты, Матвей, одевайся теплее, в трюма холод пошел.
На палубе добытчики мелькали смуглыми спинами. Неловко было появиться здесь закутанному по-зимнему. Матвей в телогрейке, в резиновых сапогах, в берете (шапку-ушанку он надеть постеснялся) бочком прошел по коридору, быстро спустился к лазу и по длинному трапу полез в трюм, закрыв за собой обитую войлоком лючину.
Сначала после жары, царившей на палубе, здесь было даже приятно, от дыхания, тел парок, температура — минус двадцать четыре.
Трюм состоял из двух отделений, верхнее называлось твиндеком. У переборки были выгородки, которые назывались курятниками, от них-то и шел холод, там в батареях испарялся аммиак, и вентиляторы несли холодный воздух по трюму. Трюм был огромный, высокий, и слова здесь звучали гулко. Матвей побегал, чтобы согреться, покричал в черное отверстие люка, из которого свисал лоток:
— Эге-гей, даешь рыбу! Эге-гей!
Через полчаса у Матвея стали замерзать кончики ушей, и ногам в сапогах, несмотря на толстые суконные портянки, было холодно. Пришлось идти искать валенки и шапку-ушанку. Под фуфайку он натянул вязаный свитер, который почти насильно заставила взять с собой мать. Шею обмотал шарфом. Когда он шел по коридору в таком облачении, буфетчица Тоня прыснула и крикнула вдогонку:
— Дед Мороз — синий нос!
Скоро по лотку загрохотал первый короб с рыбой. Матвей прозевал его, и он чуть не развалился, упав с лотка. Когда коробов набралось много, он сделал из них нечто вроде стола, на который съезжали по лотку новые ящики. Короб вмещал три брикета и весил тридцать килограмм. Носить их сначала было легко, можно одной рукой, можно бегом, даже лучше, когда есть работа. Матвей согрелся, вспотел. Короба выстраивались рядами вдоль переборки, этикетки на них были ярко-красные с надписью: «Скумбрия», а потом пошли с зеленой этикеткой — «Карась потрошеный без головы». Каждый сорт Матвей укладывал отдельно, как велел рыбмастер.
В этот день рыба шла хорошо, и Матвей сосчитал, что за смену он перенес пятнадцать тонн. Он так устал, что не пошел на обед, а сразу забрался на койку и заснул.
И потянулись дни на промысле. Трудно было отличить один день от другого и еще труднее понять, когда день, а когда ночь. Работали в бригадах посменно, восемь через восемь. Заступаешь в четыре часа утра и работаешь до обеда, потом спишь до восьми вечера, а потом до четырех утра работаешь. За это платили переработку, вообще заработок ожидали большой… Сосед-литовец, что-то подсчитав, сказал Матвею:
