Трактор сбавил ход, потом дернулся и заглох, а из кабины с криком «Димыч!» выпрыгнул Петька Морозов.
Еще через минуту друзья тискали друг друга в объятьях, дав волю рвавшимся наружу чувствам. Чуть позже, несколько успокоившись, они сидели на поваленной березе, и Дим, опуская подробности, рассказывал Петру свою одиссею.
– Да, лихо ты сбежал, – прикурив очередную папиросу, сузил глаза тот. – И правильно сделал, что приехал. Я перед тобой за ту историю в долгу. Неоплатном.
– Ладно, проехали, – нахмурился Дим. – Кто старое помянет, тому глаз вон.
– А кто забудет, тому два, – добавил Петька, после чего оба рассмеялись.
– Кстати, как твой туберкулез? – оглядел старшина друга. – Ты вроде похудел и черный, как цыган.
– Трактористов в колхозе не хватает и грязный, как черт, – блеснул зубами Петро. – А с легкими все в порядке. В госпитале подлечили, а потом врач из области посоветовал есть сурчиное сало. Топлю и ем. Чувствую себя прекрасно. А «Цундап» у тебя откуда? – заплевав окурок, кивнул Петька на мотоцикл. Роскошная машина.
– Приобрел по случаю на днях, – подмигнул ему Дим. – Для удобства передвижения.
– Ну, тогда будем двигаться ко мне, отметим встречу.
– А трактор?
– Он у меня ночует здесь. В целях экономии горючего.
После этого друзья встали, Петька сбегал за ватником в кабину, и вскоре мотоцикл затарахтел обратно, оставляя за собой едва заметный след и запах бензина.
Хата Петра, в отличие от Передреевской, была побольше и крыта гонтом[117], с новым дощатым забором и воротами.
– Поставил, как выписался из госпиталя, – распахнул одну створку Петро. – Давай, заезжай братишка. Будь как дома.
«Цундап» вкатился на просторное подворье, ограниченное сбоку летней кухней, а в конце хлевом, после чего Дим заглушил двигатель.
На шум мотора в хате открылась дверь, и на каменную приступку шагнула пожилая женщина.
– Знакомьтесь, мама, мой фронтовой друг, – подошел к ней от ворот Петька.
– Дмитрий, – представился старшина.
– Надежда Марковна, – чуть улыбнулась та. – Мне Петя о вас рассказывал. Проходите, пожалуйста, в дом. Сейчас будем ужинать.
Вынув из люльки мешок, Дим ступил через порог, вслед за ним Петька. Миновав небольшие сенцы, они вошли внутрь, где было чисто и уютно. От недавно протопленной печи шло тепло, на ней сидел полосатый кот и тер мордочку лапой.
– Во! Гостей намывает, – рассмеялся Петро. – Давай сюда шапку и бушлат, щас будем умываться.
Когда Дим утирал лицо домотканым полотенцем, в дом вошла Надежда Марковна с лукошком яиц и крынкой в руках, а Петька, облачившись в чистое, пригласил друга в горницу. Она была светлая, в три окна, с дубовыми лавками вдоль стен, таким же перед ними столом и пышной, с горкой подушек кроватью. В «красном углу» висела икона с лампадкой, окаймленная украинскими рушниками, а над кроватью несколько фотографий в рамках.
– Это отец, – перехватив взгляд Дима на ту, что в центре, сказал Петро. – Погиб в сорок втором, в партизанском отряде. А рядом с ним дед, – ткнул пальцем в бравого унтера с медалью. – Живет в соседнем районе, на хуторе. Ну ладно, ты чуток посиди, а я помогу матери.
Вскоре на застеленном льняной скатертью столе поочередно появились блюдо соленых огурцов с помидорами и нарезанная крупными ломтями «паляныця»[118], домашний творог со сметаной, четверть самогона и бутылка наливки, а к ним скворчащая сковорода с глазуньей, поджаренной на сале.
К этому старшина хотел добавить продуктов из мешка, но Морозовы категорически запротестовали.
– Обижаешь, Димыч, – мягко сказал Петро. – Что же мы гостя не можем встретить?
Первую выпили за встречу.
– Однако, – протянул Дим, опорожнив стакан и выпучив глаза. – Градусов шестьдесят. Не меньше.
– Первак, – рассмеялся Петро. – Дед у себя курит. И на калгане[119] настаивает. На вот, закуси помидором.
– Кушайте, хлопчики, кушайте, – пригубив наливки, потчевала ребят хозяйка. – Я вам поутру блинов нажарю.
– Настоящих русских, – облизнулся Петро. – Мы же жили в Туле.
– Интересно, а я и не знал, – уминая яичницу, сказал Дим. – Ты мне раньше об этом не рассказывал.
– Так ты и не спрашивал, – хрустнул огурцом Петька. – Я там родился. А затем переехали сюда. На родину деда.
– Время было голодное, сынки, – вздохнула Надежда Марковна. – Пришлось переехать.
Потом, вскипятив и заварив сухим цветом липы чай, она ушла посумерничать[120] к соседке, а друзья предались воспоминаниям о боевом прошлом.
– Да, – когда упомянули Дорофеева, вздохнул Дим. – Интересно, выжил Жора после того ранения в Будапеште?
– Непременно выжил, – наполнил стаканы по второму Петька. – Давай выпьем за здоровье казака. Пусть ему икнется.
– Давай, – поднял свой Дим, и они чокнулись.
– Ну, а куда мыслишь сейчас? – понюхал Петро корочку хлеба.
– Погощу у тебя пару дней, если не выгонишь, а потом двину дальше. Так сказать, по просторам родины.
– Насчет «выгонишь» ты это брось! – вызверился Петька. – Будешь жить у меня. Пока что-нибудь не придумаем. А поселю я тебя у деда на хуторе. Он в десяти километрах отсюда. Там перезимуешь, а к весне будет видно, что почем. Ну как, заметано?
