За дверью ждали еще двое с хмурыми лицами, а во дворе – черный «ЗИМ», тихо работавший мотором.
Чуть позже в одном из кабинетов городского отдела МГБ[143] арестованный в наручниках стоял перед сидевшим напротив подполковником (он представился следователем Серебряковым), а тот пристально его разглядывал. У зашторенного окна, сбоку, на диване пристроился второй, в чине капитана.
– Так говоришь – «Вавилов»? – пыхнув «Герцеговиной флор», забарабанил пальцами по столу подполковник.
– Ну да, – кивнул головой Дим. – Уроженец деревни Гусево, Тверской области.
– А что скажешь на это? – извлек из лежащей перед ним папки Серебряков фотографию и продемонстрировал ее Диму.
Она была из семейного альбома Вонлярских.
А потом следователь перечислили всю его родню, до пятого колена. Монолог свой закончил укоризной:
– Ты, Вонлярский, не просто один ушел. Ты с собой троих увел. Они на Печоре уже давно свой срок досиживают. А мы тебя по всему Союзу, считай, пять лет искали. Даже в Польше и Венгрии шарили. А еще думали – может, в американскую зону ушел. Знаешь, сколько денег на твой розыск государство потратило?
Тут подполковнику и капитан подтявкнул:
– Ты ведь не от немцев, не от американцев. Ты от советских людей ушел. Да как ловко…
– А ты, капитан, в его личное дело загляни, – бросил коллеге подполковник. – Он же всю войну сначала в парашютистах, а потом в разведке морской пехоты. Диверсионную подготовку имеет.
«Горбатого лепить» с такими знатоками было, конечно, глупо. И «Вавилов» не без облегчения скинул с себя личину, снова превратившись в Дмитрия Дмитриевича Вонлярского.
– Ну что мне? – саркастически усмехнулся он. – Я ж Уголовный кодекс знаю. Мне за побег светит от двух до трех лет. К тому, что было.
А следователи в ответ аж залоснились.
– Э, нет, гражданин «Вавилов». Отстали вы от нашей социалистической действительности. «Червончик» вам полагается. И статья ваша – пятьдесят восьмая, пункт четырнадцать – «контрреволюционный саботаж».
У Дима от обиды даже скулы свело. «Контрреволюционный саботаж»! Ему, который на фронте…
– Так ты же в советской тюрьме сидеть отказываешься! – снизошел до объяснения Серебряков. – Уже давно постановление вышло: побег – акция антисоветская и карается десятью годами лишения.
Судили «контрреволюционера» в областном центре.
А за неделю до процесса разрешили свидание с женой. В следственном изоляторе. Вся в слезах, та сообщила, что от нее требуют осудить мужа и отречься от него. Как от врага народа.
– Прости меня, Оля, – глядя ей в глаза, сказал Дим. – Что не рассказал тебе всего. А что я не враг, ты знаешь. Но сделай, как они сказали.
– А как потом жить? Ведь это подло!
– Ты молодая, начнешь все сначала – отвел глаза Дим и опустил голову.
– Свидание закончено, – бесцветным голосом сказал охранник.
После чего они расстались навсегда. Так случалось со многими.
Судили «контрреволюционера» в областном центре, в закрытом заседании суда и при усиленной охране. А чтобы создать видимость законности, дали бесплатного адвоката.
– Он мне не нужен, – отказался Дим. – Защищал Родину, а теперь буду себя. Сдаваться не собираюсь.
На процессе бил в одну точку. Не контрреволюционер. Не могу быть «контрой». Два десятка разведпоисков и шесть орденов. Первый – лично от Ворошилова!
Отзывчивая, как мороженая репа, «рабоче-крестьянская юстиция» дело вела обстоятельно и внимала подсудимому терпеливо. Но срок впаяла со всей революционной строгостью, – то есть на полную катушку.
И тут взъяренный Дим себя не удержал: ушел с пересыльной тюрьмы в побег. Да так лихо, что аж две запретные зоны промахнул. Глядишь, так и растворился бы на бескрайних родных просторах, если бы не натасканные собаки-ищейки.
С их помощью погоня взяла след, настигла, затравила злобными псами. Потом, избив до полусмерти, чекистские костоломы долго допытывались, как это он смог так ловко «запретку вскрыть»? Первым, между прочим. До него такое никому не удавалось.
Как удалось, Вонлярский под подписку о неразглашении все же рассказал. Но назвать, кто ему помог, наотрез отказался.
В «благодарность» за ценную для охранников информацию прибавили к уже отпущенной беглецу десятке еще и «по рогам», – то есть с последующим поражением в правах на пять лет. Добрыми оказались. А ведь вполне могли и расстрелять. Вот что значит, пролетарская справедливость!
От всей этой эпопеи с арестом, судом и неудачным побегом, Диму одно только облегчение вышло. Ведь все прошедшие годы, начиная с харьковского побега, он не только близко не подошел к родному дому, но даже строчки не написал. Потому как не сомневался: «родовое гнездо» под особым приглядом у чекистов и любая связь с ним больно ударит по дорогим людям.
А мать с той поры тайком в церковь наладилась ходить: все молила Бога вернуть ей сына, которого с войны ждала – дождаться не могла, а дождавшись – бесследно потеряла. Теперь «без вести пропавший» в мирное время сын мог подать голос. И снова вроде бы обретал право на свое подлинное прошлое, на свою настоящую фамилию.
