Вместе с их бригадой на таежной делянке, окруженной охраной с собаками, трудились еще две. Орудуя пилами, вагами и топорами. С хряском валились высокие сосны и ели, с них на плечи осыпался снег, слышались крики «Поберегись!» и маты.
В один из коротких перекуров, когда Дим сидя на комле только что спиленного кедра перематывал портянку, из-за его ветвей вынырнул истощенный шнырь и, водя по сторонам глазами, продемонстрировал хлебную пайку.
– Слышь, отруби мне руку, – прохрипел запекшимися губами. – А я тебе «трехсотку». За работу.
У Дима от голода – спазм в желудке. Пайку глазами уже жрать начал. Но все же себя пересилили. Послал шныря на хер. А спустя полчаса в дальнем конце делянки крик, гам, шнырь вместо руки кровавым обрубком машет. Нашел-таки чудило какого-то сговорчивого мужика… Тот отработал за пайку. На шум подскочила охрана. То, что у «укороченного» от руки осталось, стянули жгутом в предплечье. Потом отмутузили для анестезии и куда-то уволокли. Пиная ногами.
С первыми звездами, когда пригнали в лагерь, бросилась Диму в глаза картина. Двигают навстречу пять инвалидов – снег меж бараков разметают. И все однорукие.
Через сутки на утреннем разводе новое ЧП. Вдруг из строя прямо на охрану выбегает какой-то зек. Видно, взрывник из шахты. Потому как в кулаке зажата толовая шашка с запалом. Он ею размахивает и орет: «В гробу я видел всех коммунистов, а эту падлу Сталина!..»
Зеки от крикуна как от чумного кто куда. Перепуганная охрана на прицел. Очередь. От ватника только клочья полетели…
– Ну, как тебе у нас? – спросил как-то вечером Дима бригадир, заполнив наряды и дымя цигаркой.
– Полный абзац, – нахмурился тот. – На войне такого не было.
– Это что, – сощурился от дыма Рудый. – Тут бывало и хуже. Помню, пригнали нас сюда зимой сорок пятого. Тысячу двести фронтовиков. И построили на плацу в предзоннике. Вышел начальник лагеря, хромой майор с палочкой. Стал в центре, оглядел нас, а потом толкнул речь. Такого порядка. Мол, зона эта воровская. Работяги пашут за себя и того парня, «авторитеты» с шестерками отдыхают. Хотите получать пайку и жить – разберитесь с ворами. Администрация вмешиваться не будет. За неделю по ночам мы перебили в лагере всех «законников»[147], а самых идейных повесили на обмотках. В назидание шестеркам. В лагере установился относительный порядок. Но прошло время, и все вернулось на круги своя. Часть наших разбросали по другим зонам и приискам, ворья с материка стали гнать больше, и они опять стали боговать. Хотя на фронтовиков буром не прут. Опасаются. Ну, а то, что ты видел сейчас, легкий крик на лужайке. Не забирай в голову.
– Понял, – зыркнул на бригадира Дим. – Не буду.
А ночью задумался, что делать дальше. Косить от работы и, вдыхая в себя изготовленную из сахарного песка «мастырку», провоцировать этим легочное кровотечение, чтобы попасть в медсанчасть? Только что потом? Ведь весь срок в больничке не перекантуешься. А значит, после нее или пойдешь в шахту, или, еще хуже, пропишешься в «Индии».
«Индией» в зоне называли особый барак, где собиралось до кучи изувеченных «самострелов», безнадежных «отказников» и просто доходяг, потерявших человеческий облик. О далекой тропической стране в нем напоминало только одно – толпы голых, предельно истощенных людей. Все остальное, включая климат, было свое, родное, колымское, гулаговское. Одежды, вместо изношенной, не давали никакой. На работу не выводили – что толку от полудохлых? Но зато и не кормили. Не считать же едой триста граммов квелого хлеба и миску пустой баланды в день. Доппитание себе «индийцы» организовывали на лагерной помойке. Дим не раз наблюдал, как они собирали там протухшие селедочные головы, гнилые листья от капусты, растапливали на костерках в пустых консервных банках снег и варили в них чудовищно зловонную похлебку.
Для самих обитателей «Индии» процесс неизбежного угасания выглядел как одна страшная, растянутая во времени пытка голодом. Обычный путь к безымянной братской могиле на ближайшей сопке начинался, как правило, с карточной игры на собственную нищенскую пайку. А в результате в иллюзии рискнуть, но вырвать у судьбы дополнительный кусочек хлеба, несчастные проигрывали и пайку, и себя. Потеряв последнее, неудачники слонялись по бараку страшными призраками с собственноручно пришитыми прямо к живому телу четырьмя или шестью пуговицами (соответственно «бушлат четыре» и «бушлат шесть» – в зависимости от того, кто на каких условиях проиграл).
Кроме «обушлаченных», там водились и «обездвиженные». Вернее – пригвожденные. В отличие от остальных, этот тип проигравшихся нары покинуть не мог. Согласно условиям, которые они поставили на кон и проиграли, несчастным приходилось, оттянув мошонку и пробив ее гвоздем, собственноручно пришпилить себя к шконке. Вопрос о поиске прокорма для таких уже не стоял. Их неизбежно ждали мучительное угасание и скорое небытие.
