– Николас… он говорил, почему уехал из Дели?
Она прижалась к подушке, поправила сигарету, чтобы пепел не сыпался на простыни.
– Не о тебе, нет… Ну то есть не то чтобы я его спрашивала, – поспешно добавила она. – Но как-то раз он сказал, что, если бы не остался, это бы его убило.
– Город? Или лето? Или я?
– Лето, – ответила она очень серьезно. – Уверена, он имел в виду лето.
Я громко рассмеялся.
– Что? – спросила Майра. – Что такое?
Вместо ответа я прижался губами к ее лбу. Она потушила сигарету о прикроватный столик.
– Я еще раз поговорила с папой… насчет того, чтобы ты здесь остался. Все в порядке, честно. Он нисколько не возражает.
Почему-то я так и не мог в это поверить.
– И потом, разве ты не будешь скучать по мне? – она прижалась ко мне, обвилась вокруг меня ногами, положила мои руки себе на спину, и я сдался.
В поздний, тихий час я выбрался из кровати, чтобы налить себе воды. В комнате было так натоплено, что у меня во рту была настоящая пустыня; я постоянно хотел пить.
Майра лежала на боку и спала, ее волосы, как пламя, разметались по подушке. Я подошел к окну. Филип, судя по всему, спал очень мало. В его комнате горел свет, и я разглядел его силуэт сквозь щель между штор. Он сидел за компьютером, свет падал на его лицо. Какое-то время я смотрел на его профиль, а потом он поднялся и исчез из моего поля зрения.
Проснувшись утром, я увидел, что Майра ушла, а мир стал белым.
За ночь нанесло несколько дюймов снега, хотя непохоже было, что это надолго. Большая его часть уже превратилась в мутную грязь.
Я вышел на улицу, набрал пригоршню снега. Я не в первый раз его видел – как-то в январе родители возили нас в Таванг, город на холмах Аруначал-Прадеша, но это было двадцать лет назад. Снег обжигал пальцы, растворяясь в тепле моей кожи.
За завтраком слушали радио, настроенное на местный канал. Прогноз сообщал, что погода испортится, особенно на юго-западе, куда мы планировали поехать.
– Лучше нам остаться, – сказала Майра. – Терпеть не могу вести машину по обледеневшей дороге. Потом, если хочешь, можем пройтись, тут неподалеку развалины замка.
Это, сказал я, лучшая альтернатива – я слишком хорошо осознавал, что Филип, сидевший во главе стола и намазывавший маслом тост, пристально наблюдает за нами.
– Почему бы тебе не прокатиться верхом? – спросил он. – Я надеялся сегодня вывести обеих лошадей. Они устали за выходные торчать взаперти.
Майра сказала, что это хороший план. Мне ведь он тоже нравится, да?
– Хотя в тот раз твои мышцы сильно болели, – добавила она.
– И сейчас немного болят, – заметил я. – Не уверен, что справлюсь…
– Ну, – сказал Филип, – чем больше практики, тем легче становится.
Переодевшись для верховой езды, надев шлем и резиновые сапоги, я встретился с Филипом возле конюшни. Мне вновь досталась Леди.
– В этот раз уж постарайся ничего ей не сломать.
Я так и не смог понять, шутит Филип или говорит всерьез. Слишком тонкая грань отделяла его шутки от издевательств. Мое настроение внезапно испортилось, и я вновь задался вопросом, почему согласился кататься верхом. Хотя я же не согласился. Меня в это втянули. А я был слишком вежлив, чтобы отказать. Филип медленно и методично оседлал лошадей, мы сели на них и выехали из ворот.
– Сегодня поедем по другому маршруту, – сказал он, и я последовал за ним. Вскоре мы свернули на тропинку, до того узкую, что пришлось ехать гуськом. Она вывела нас на тропу, заваленную грудой камней, за которой разворачивалось огромное пустое поле.
Я чуть расслабился, напряжение понемногу начало отпускать. Вот почему я согласился. Мне это очень нравилось. Свежий воздух, ветер, щиплющий лицо. Ощущение хрупкого баланса. Внезапная, ошеломляющая свобода.
– Осторожнее, – сказал Филип. – Крепче прижми лодыжки к боку Леди.
– Да… простите.
В свете дня черты лица Филипа были проще, грубее, более плоскими. В тот самый первый вечер, когда я назвал его пожилым Гераклом, я был неправ. Теперь я видел, что он абсолютный, совершеннейший человек. Не скульптура сильного и великолепного бога. Мельче, ничтожнее, реальнее.
Я вновь взглянул на него: крупный нос, странно нежные губы. Окружившую нас тишину нарушал только сбивчивый топот копыт. Птицы зимой молчат.
Тропа наконец стала шире, и мы смогли ехать бок о бок.
– Значит, Майра говорит, что ты остаешься на Рождество.
Я крепче сжал поводья, гадая, какое направление примет наш разговор.
– Она очень добра ко мне… и сама предложила мне остаться.
Филип рассмеялся, но не похоже, чтобы ему было искренне весело.
– Но, конечно, если вы против… – начал я.
– Я много чего против, но не все в жизни складывается так, как мы хотим, верно?
Во мне что-то кольнуло – вспышка злости.
– Нет. Мне кажется, нет.
– Не знаю, на что ты там рассчитываешь, но на мою дочь – не смей.
– Боюсь, что…
– Это не мое дело? Нет уж, это стало моим делом, когда она заявилась сюда на восьмом месяце, как самая настоящая…
– Она не может даже ответить, кто отец моего внука.
