До Озерца добирались мирно, не подчёркивая своей силы, со стороны можно было подумать, что вверх по реке плывёт купеческий караван. Впрочем, тудэйцев их вид не слишком обманул, и у самого городища флотилия подверглась яростному обстрелу горящими стрелами, да так, что на «Милиде» и «Романии» загорелись связки камыша, пришлось от опасного груза срочно избавляться. Князь тудэйским обстрелом остался доволен — теперь никто не сомневался в справедливости их карательного набега, или «наплыва», как шутили гребцы.
Озерцо выглядело как настоящая осаждённая крепость. За три месяца на него было совершено больше десятка нападений. Ещё сильней досталось Потеповке, она была в полной осаде, так что и сейчас к ней не могли пробиться две озерищинских лодии. Промежуточные острова постоянно переходили из рук в руки, так что превратились в полную пустошь. Но сигнальная вышка в Потеповке действовала и по ночам световые мигания с неё указывали, что гарнизон там держится.
Выслушав доклад воеводы Озерца, Дарник, не давая флотилии отдыха, сразу направил её в сторону Потеповки. Биремы не лодии, обстрелы из луков и копьеметалок на них никак не отражались, а вот дружные залпы камнемётов сметали вокруг всё живое на добрую сотню шагов. Худые и оборванные потеповцы встречали моряков как своих освободителей, да так оно было и на самом деле. Из двухсот человек в живых осталось чуть больше половины, много было раненых, все островные постройки разрушены и сожжены, завезённая скотина осталась целой, только та, что была укрыта в самом городище. Сам Потепа был ранен аккурат в тот бок, что и в Вохне.
— Тебе на этом месте отдельную броню носить надо, — шутил князь, награждая хорунжего серебряной фалерой.
Уже со следующего дня под Потеповкой развернулись широкие военные действия. Окружающие островки подверглись вторичному ещё более полному разорению и сожжению. Так как хазарский берег тут был ближе, чем озерцовский, то за камнями для камнемётов отправлялись туда. Вскоре сборщиков камней посетил небольшой отряд вооружённых хазар. Посылать переговорщика в Потеповку они наотрез отказались, Дарник интереса ради сам отправился к ним, объяснять кто они и зачем здесь. Больше всего хазарского сотского интересовало, будут ли «яицкие люди» останавливать торговые суда и требовать с них пошлину и вздохнул с облегчением, когда князь заверил, что ничего такого не будет, а вот покупать у хазар зерно и коров они готовы в любом количестве.
Превратив в пепелище с полдюжины соседских островков, флотилия развернула свои носы вниз по течению, и стала делать однодневные заплывы вглубь дельты. На сами острова почти не высаживались, старались поджечь их издали, пуская вперёд бирем горящие плотики и забрасывая на острова камнемётами снопы подожжённого тростника. Снова весь горизонт заволокло густым белым дымом. На воде обозначились бесчисленные змеиные извивы, поплыли дикие и домашние свиньи, коровы и козы. Улепётывали как могли и жилые плоты тудэйцев. При виде их биремы прибавляли ход и врезались в хлипкие судёнышки своим тараном, легко разрушая скреплённые верёвками тонкие брёвна. Оказавшихся в воде тудэйцев забрасывали камнями из пращей-ложек, а баграми и «кошками» цепляя за одежду тех, кто представлял интерес как пленник: молодых женщин и подростков. От дыма и гари уже самим было трудно дышать, что уж говорить о камышовых людях, которым доставалось ещё больше.
Слабые попытки тудэйцев стрелять из кустов и камышей по наглухо укрытым мокрыми кожаными полостями биремам, тут же пресекались ответными залпами «орехами» и «яблоками» из камнемётов. Не оказывали сопротивления даже островные селища. Не сумев справиться с могучими пришельцами обычным способом, камышовые люди прибегли к более гибкому военному приёму. По речным протокам постоянно проплывало немало вымытых течением кусков дёрна с травой, а то и с целым кустом. Прирождённые пловцы и ныряльщики, тудэйские парни приспособились прятаться в воде за этими дерновыми ошмётками и сближаясь с биремой или лодией поражать из простого детского лука зазевавшегося бойника. После чего нырок в сторону и только стрелка и видели, а на воде лишь ивовая палка, изогнутая тетивой. Дарпольцы не остались в долгу, тотчас придумав пудовые камни на верёвке. Точный бросок — и вместо дернового одеяльца лишь грязно-зелёное пятно нередко с красным кровяным оттенком.
Всё бы ничего, если бы на третий или четвёртый день такой охоты одна из этих детский стрел не угодила в Дьянгу. Дарник в тот момент как раз смотрел на влюблённую вдовицу, и она отвечала ему неуверенной улыбкой, когда, что-то мелькнуло, и голова девушки резко дёрнулась назад — стрела угодила ей в щёку.
Князь в два прыжка соскочил с носовой башенки и бросился к ней. Схватившись за лицо, Дьянга издавала тонкий писк боли, из глаз её потоком катились слёзы, а на губах проступала кровь. Опустившись на палубу, Дарник как ребёнка обнял её и стал говорить ободряющие слова. Через толпу обступивших их гребцов уже пробирался ромейский лекарь. Рядом находилась и Ырас.
