В столице князя с воеводами ждали вести из походного войска Макариоса. Уже месяц оно двигалось по восточному берегу моря, но из-за сильного солнцепёка покрывало не более чем по двадцать пять вёрст в день. Двух бирем Корнея оказалось недостаточно, чтобы снабжать их нужными припасами. Необходимо было и «Романии» с «Русией» присоединиться к этому делу. Но «Романия» по дороге умудрилась сильно повредить свой таран, и Дарник на время починки решил задержать в Дарполе и «Русию» с «Милидой».
Несмотря на то, что биремы на несколько дней опередили кутигурскую хоругвь с тудэйцами, в Дарполе уже всё было известно про «Озёрское застолье».
— Ты это сделал просто потому, что не хотел быть предсказуемым? — первой накинулась на князя стратигесса.
— Конечно, только поэтому, — невозмутимо ухмыльнулся в ответ Дарник.
Заседание Курятника проходившего как обычно во дворике княжеских хором обогатилось новыми лицами: ревнивый муж-лур Оловы отсутствовал, зато в наличие были оба младенца в пелёнках на руках у Милиды и Евлы, да ещё двухлетний Ольдан, как его уже переназвали из Альдарика на словенский лад, строил рядом из камешков и земли свою крепость. Сия семейственность весьма забавляла князя, удивляло, как сами советчицы не замечают этого.
— А сколько раз сам говорил, что кровная месть не для тебя! — поддержала Лидию Эсфирь.
— Ну так я великий обманщик, разве вы не знали?
— А почему сам человечины не попробовал? — вставила своё замечание Евла.
— Всё ждал, что их вожди скажут: только вместе с тобой, князь, — продолжал насмешничать Рыбья Кровь. — А они не сказали. Подумал, им самим полруки мало будет.
— Какой ты всё же мерзкий! — угрюмо молчавшая Олова вдруг вскочила из-за стола и стремительно выбежала из дворика княжеских хором.
«Курицы» испуганно замерли, ожидая гнева князя. Но Дарник был скорее восхищён, чем взбешён брошенным вызовом. Попытался настроиться на серьёзный лад:
— Никто во всём княжестве не знает лучше вас про все мои мысли и чувства и удивительно, как вы ничего не хотите видеть и понимать. Я не добрый и не злой, не хороший и не плохой. Просто стараюсь сделать всё как можно проще и выигрышней. Наверно никто бы не осудил меня, если бы я всё тудэйское посольство подвергнул самой мучительной смерти. Мне же нужно было самое сильное унижение именно для их вождей. Дабы сами тудэйцы увидели их страх и покорность. Не знаю, что бы я делал, если бы они предпочли умереть, а не есть своего заложника. Но они были так ошеломлены таким поворотом, что просто не догадались об этом.
— А каково было самому заложнику смотреть, как вожди едят его руку? — посочувствовала Милида.
— Заложник на то и заложник, чтобы страдать за чужое предательство. А если ему нынче так плохо без руки, то никто не мешает ему пойти и повеситься. Я его привёз на «Русии», сама у него и спроси, — огрызнулся он на жену.
После посиделок Калчу чуть задержалась во дворике, чтобы заметить князю:
— Юницы уверены, что ты так поступил с вождями из-за ранения Дьянги.
— Пускай и дальше продолжают так думать, — не возражал он.
Чуть позже, уже отходя ко сну, Милида поинтересовалась, как он собирается поступить с Оловой.
— А никак не собираюсь. Вы женщины хуже комаров, те, когда пьют кровь, хоть не жужжат, а вы и кровь пьёте и жужжите.
Своё наказание Олова всё же получила и тоже не самое ожидаемое.
Вышеслав в отличие от Ольдана оказался на редкость беспокойным младенцем: днём мирно спал, зато по ночам заходился от крика. Так что Милида, укачивая сына, сама предложила мужу идти досыпать в думную горницу. Он и пошёл, но и там плач младшего княжича был слышен. Поворочавшись на узком топчане, он оделся и отправился ночевать на «Русию». Ырас отпросилась на побывку в своё кочевье, и в княжеской судовой каморе находилась только Дьянга. При виде князя она повела себя как соскучившийся щенок: радостно попискивала, суетилась, и почти подпрыгивала. Кроме неё на биреме находились лишь двое стражников, да ещё четверо караулили на берегу у костерка.
Скинув одежду, он жестом позвал её искупаться, она тут же разделась, оставив на голове платок-повязку. Так и вошли в воду: он в шумном прыжке, она в тихом скольжение. Дьянга почти не умела плавать и была отважной лишь рядом с князем. Заплыв на противоположный берег бухты, они прямо в воде занялись любовью. Говорить ни о чём не приходилось. Он просто касался её рукой, и она всё понимала, что он от неё хочет и с готовностью подчинялась.
Три дня по ночам продолжалось это их купание, пока Дарника возле Судебного двора не перехватила Эсфирь:
— Хватит, князь, дуться на жену и на Курятник. Мы и так всё поняли. Олова хочет извиниться перед тобой. Возвращайся домой. Ольдан всё время о тебе спрашивает.
Ну за женскими извинениями он всегда с великой охотой, когда ещё такая редкость случится!
