Поменялся Ипатий с Николкою: оставил его на своей постели, а сам после молитвы полунощной в кладовку на доски. И наутро его не будил, а спросят — решил сказать, что занедужил в сырости. Пищу ему приносил свою с трапезы, упрашивал поваров дать побольше, — принесет и себя не обидит, и Николка сыт.
Игумен спросил Ипатия:
— Кается Николай?..
— Чего-то раскашлялся… должно, простыл от сырости… сколько дней не вставал. В келию его замыкаю, там молится.
— Жалостливый ты старец, отец Ипатий… В твоей воле — тебе отвечать господу.
Мишка прибежал вечером…
— Тебе что, друг милый?
— Приходи завтра, пойдем на Полпинку…
— Ладно. Только я тут одного попика прихвачу еще… Компанейский человек. На исправление в обитель прислан.
— Так и Васеньку прихвати — потешимся.
И в первый раз загоготал — старинку вспомнил.
И в монастыре сыскались попу приятели — иноки… Сперва за елеем на Полпинку посылал Мишку, а как Николка предложил к бабам — шепнул Мишка Федору:
— Пойдем, бать, к солдаткам?..
— А можно?..
— Во-на!..
Васеньку прихватили и через заднюю калитку из скита зашагали через болото по кочкам к солдаткиной избе на отлете под монастырским лесом.
Постучали, вошли…
— Принимай гостей, Ксюха, — потчуй вином да ласкою.
— Разве ж одна я управлюсь с вами?.. Пождите тут малость, добегу еще кого кликну.
Двух привела гулящих: Малашку да Машку.
Возопил Васенька:
— О, господи, искушение… взыгрался духом веселия бес паскудный…
— Не бойся, Васенька… не укусят тебя, ты погляди только.
Лампа сипит фитилем нагарным, прикапливает… Дым табачный,
— двадцать штук — пятачок — Роза; бабы перхают от водки, на коленках повизгивают, Васенька руками отмахивается и лампадик за лампадиком опрокидывает.
Поп Федор вошел — сел на лавку угрюмый, а глотнул — прожег нутро смертное, взыграл жеребцом стоялым, — закрутилась баба под ним кубариком.
Васенька глаза вылупил и со страху из горлышка полбутылки вылакал — не дыхнул и повалился на лавку бесчувственно.
— Камо бежу от сатанинского действа?.. Камо бежу? Камо?!
И засопел сонный.
Умаялся попик с Машкою пьяною, сунул хозяйке что полагается и улизнул от братии.
Расходилась душа Николкина:
— Пей, бабы, утешай братию, платить буду.
Запрокинул Малашку.
— Лей, Мишка, ей из горлышка, ядовитей будет.
И по очереди: один держал — другой накачивал казенною, слышно как в глотке булькало; глаза баба выкатила — зашлось сердце.
У Николки мелькнуло, заржал довольный:
— Эй, бабы, раздевай Ваську. Раздевайся, Малашка, ложись рядом, позабавь блаженного.
А потом:
— Давай, Мишка, Ваську свяжем с бабою, поглядим, что будет делать, когда проснется.
Связали блаженного с бабою; с Машкою захрапел Мишка пьяный, а Николка повалил Ксюшку на бок ее, на лавку, грудь выпала, выкатилась из-под рубахи, болтается пол-аршинная над полом, покачивается. Николке смешно — подбросит ее на ладони — треплется.
Баба вопит:
— Что хошь со мною делай, ее не трожь… Слышь ты!
— Она у тебя, как в соборном колоколе язык — длинная и мочка-то — хоть веревочку к ней привязывай.
— Не трожь, а то в харю дам.
И подралися.
Прочухался Васька, глаза открыл — завизжал дико, Малашку напугал пьяную.
Мишка встал, отвязал блаженного, — бросился тот нагишом из хаты.
Пока продрал Мишка глаза, — след простыл Васеньки.
Николка ему:
— Бежи, догоняй… Утопится.
Ксюшка вопит благим матом:
— Надругался надо мной злодей этот… Помогите мне.
Накинулись втроем на Николку пьяные, по чем попадя кулаками бить, на пол скатили — таскают за волосы, а потом:
— Плати за всех.
— Бить меня?! Ничего не дам.
За дверь вытолкали.
— Что ж теперь делать, бабочки?..
— К игумену к самому пойдем жаловаться, — надругатели! Рассветет и пойдем, — глядеть, что ли?
Васенька до озера добежал — остановился вкопанный, шумела вода у постав бурливая по-осеннему.
По следам его нагоняет Мишка, кричит по лесу:
— Васька, постой… Слышишь ты… Ва-сень-ка!..
Очнулся, услыхал голос, увидал черную рясу — подумал, что сам сатана гонится, машет крыльями, и бултыхнулся в озеро.
Мишка за ним — вытащил и к мельнику монастырскому, отцу Павлу.
— Голый-то чего он?..
— Водили к бабам его, на Полпинку, чтоб не тер молофею, хотели излечить его, а он топиться вздумал.
Окунулся в студеную — сорвало Ваську. Отоспался до утра… В чужом подряснике под колокольней забился в сено.
Николка покряхтывал, шел, почесывался, а сам думал, что все-то у них, у баб деревенских, костистое, — расшибешься на ней, не то, что у Фенички теплота мягкая.
Перемахнул через ограду скитскую — к Ипатию.
К ранней ударили — завыли две бабы у покоев игуменских: Малашка да Ксюшка.
Савва к ранней — навстречу бабы.
Повалились в ноги.
— Что вам?
— Обесчестили нас, надругались иноки!
— Солдатки мы, защитить некому…
От самих перегаром разит за версту.
— Тем и живем, что забавляем монахов водченкой да песнями…
— За двугривенный ночевать пускаем…
Руками всплеснул Савва:
— Наказал меня, господи, недостойного… Говори ты сперва… Ну, говори! Как зовут?..
— Малаланья, отец игумен… Малашка.
— Что было?..
