Николь чувствовала, что то ли из-за виски, то ли из-за объединившего их одиночества они постепенно переходят к задушевному разговору. Он больше не казался ей охотником, а она не чувствовала себя осторожной жертвой. Ощущение было приятное.
Коронер продолжал;
— Под землей остались старые угольные пласты, которые периодически загораются. Говорят, температура внизу выше двух тысяч градусов. Нет места ближе к аду, — это точно. Иногда на поверхность выходит горячий воздух с запахом серы. И что, думаете, эти чокнутые русские хотят уезжать? Нет, они же упрямые. Если хотите знать мое мнение: они рождены страдать.
Видимо, вспомнив ее родословную, О’Мэлли поспешил извиниться:
— О, Боже, что я несу. Прошу прощения, если обидел вас. Я против русских ничего не имею, правда. Это все спиртное.
— Не извиняйтесь, — улыбнулась она. — Моя мать говорила то же самое — что мы рождены страдать. В моем случае все именно так и вышло, — она глотнула виски. — На мне будто какое-то проклятие.
— В это я никогда не поверю, — сказал О’Мэлли. Пока она говорила, он придвинулся еще ближе. — Вы такая привлекательная женщина. Вы не пробовали стать моделью?
— Ради Бога, вы не представляете, что мне пришлось испытать.
— Вряд ли — то же, что и мне, — он вдруг посерьезнел. — Я таскаю этот кусок металла с восемнадцати лет, — он одернул штанину поверх скобы.
— Сочувствую, — она вдруг действительно испытала к нему жалость, но затем осознала, что, возможно, это — цель его манипуляций. Виски и разговоры о тяжелой жизни — удачная тактика.
— Послушайте, я знаю, как вам плохо после смерти мужа, — О’Мэлли подвинулся еще ближе. Теперь его здоровое колено почти касалось ее. — Но такое случается. С моей работой приходится видеть такое каждый день. Знакомые люди или незнакомые люди — и все мертвые. Но я не позволяю этому сломить меня, — он посмотрел на пустой стакан и грустно улыбнулся, — Пью больше, чем следует. Но, в конце концов, я же ирландец.
— Русские тоже много пьют, — улыбнувшись, она Предложила наполнить его стакан. Ей не нравилось, что О’Мэлли жмется к ней. Она встала и нетвердой походной пошла к бару, чувствуя на себе взгляд коронера. Принесла стакан и села на кушетку, скромно сложив ноги. Взгляд О’Мэлли сосредоточился на ее коленях, затем поднялся выше, потом опять вернулся к лицу.
— Почему ты загрустила? — спросил он. — Вспоминаешь мужа?
— Не только его…
Николь сделала еще один большой глоток, наслаждаясь тем, как алкоголь притупляет чувства и снимает волнение. О’Мэлли начал казаться ей довольно милым. Он так хорошо ее понимал…
— Ну же, расслабься, — О’Мэлли нежно погладил ее по плечу. — Я говорил, всякое бывает.
— Но все эти смерти… — стакан задрожал в ее руке. — Они все связаны со мной.
— Не надо беспокоиться. Все эти люди умерли от естественных причин. Просто пришло время. — О’Мэлли приобнял ее за плечи, словно хотел приободрить. — Если бы я знал, что ты так расстроишься, то не стал бы об этом говорить. Давай забудем, хорошо? Ну же, улыбнись.
Он игриво потряс ее. Пол любил так же добиваться ее улыбки. Она ухмыльнулась.
— Уже лучше, — сказал он, не убирая рук. — Теперь почему бы тебе не сказать, зачем ты пришла: не только чтобы поговорить?
Она вдруг поняла, что нельзя больше откладывать:
— Я… мне нужна ваша помощь…
Он привлек ее ближе.
— Просто скажи, чего ты хочешь.
— Я пришла сюда потому, что вам доверяю, — она все еще была не готова озвучить просьбу.
В его дыхании ощущался тяжелый запах виски. О’Мэлли, похоже, не чувствовал, как сильно сжимает ее плечи. Однако его слова казались мягкими и успокаивающими.
— Я понимаю. Я знаю, как это тяжело… вдова, которой не к кому обратиться за помощью.
— Мне очень одиноко, — прошептала она.
Николь не удивилась, когда он наклонился поцеловать ее. Ей показалось, он стесняется, будто мальчик, который боится, что ему откажут. Поцелуй был очень мягким для мужчины его телосложения. Его губы едва коснулись ее, задержались на какое-то мгновение, будто впитывая вкус, а затем легким движением пробежали от одного уголка рта до другого. Она совершенно не ожидала такой нежности — и своей реакции тоже.
Она не отодвинулась, хотя пришла сюда, твердо решив не отдаваться ему. Теперь, когда наступил первый физический контакт, она не смогла сопротивляться. Усталость ли тому виной? Или это алкоголь обезвредил ее природную женскую защиту? Или же страх заставлял ее, как прежде, искать утешения в объятиях первого встречного мужчины?
Она расслабилась и приоткрыла губы, позволив его упругому языку проникнуть ей в рот.
Когда Николь наконец отодвинулась, О’Мэлли тяжело дышал.
— Лучше мне запереть дверь, — сказал он.
Он повернул ключ в замке, задвинул засов и подпер ручку стулом. Затем закрыл жалюзи, будто боялся, что кто-то будет подглядывать в окно третьего этажа.
Затем начал расстегивать платье, а она протянула руку к металлической скобе на его ноге. Дрожащей рукой Николь провела по стержню до шарообразного шарнира на бедре и вниз до шарнира на колене. Нога под металлом казалась больной и слабой, а сам металл — холодным, гладким и крепким.
