— Завтра, на заре мы выкатим пушки к мосту, вынесем ворота и поглядим, что за ними, если там «коридор» — мы отступим, я не поведу вас под пули и арбалеты, если их больше чем нас — мы отступим, если у них есть хоть одна пушка — мы отступим. А если нам удастся дойти до церкви и забрать мощи — я отдам вам свою долю, — он замолчал, оглядывая их еще раз. — А если нет, я заберу половину трофеев, и пушки продам их и вернусь сюда с другими людьми, а вы пойдете домой с половиной всего что тут есть, но мы будем считать, что вы выполнили контракт. Будем считать, что вы честные люди.
— Мы то и так честные люди, за то вы бесчестный человек, — крикнул один из солдат все еще раздраженно.
— Да как вы не поймете, мы сюда пришли за мощами, а не за трофеями. Я не могу уйти отсюда без мощей! — что было сил, заорал кавалер. — Я не уйду отсюда без мощей, слышите!
— Да будь они прокляты, ваши мощи, вместе с вашими попами, — крикнул другой солдат.
— А еще ваш поп наше золото забрал, — заорал сержант Карл.
Волков глянул на отца Семиона, что стоял слева от него и вдруг произнес с ухмылкой:
— Да убейте его, и золото себе верните, я вам за это и слова не скажу. Но мощи мы должны взять.
Снова повисла гробовая тишина. Кавалер кожей на лице чувствовал удивленный взгляд монаха, но продолжал улыбаться. А солдаты смотрели на него с недоверием, ища в его словах подвох, и он нашелся:
— Только когда вернетесь в Ланн, придумайте, что скажите в трибунале инквизиции, когда вас спросят об этом попе и этом золоте.
Солдаты поняли, что он над ними издевается, но весь пыл у них стал проходить, Пруфф так и не отважился взять на себя смелость, хоть и считал его Роха дураком, круглым дураком он все-таки не был.
— Расходитесь, — сказал кавалер понимая, что выиграл, — а вы Пруфф подготовьте место, отец Семион собирает трибунал для расследования действий вон того колдуна.
— Вы прямо сейчас собираетесь начать инквизицию? — недовольно спросил Прцфф.
— А чего тянуть? Ротмистр герцога на заставе не выпустит его из города, оставить его мы не можем, а вы с вашими людьми хотите побыстрее начать вывозить трофеи из города. Так, что, начнем расследование сегодня, завтра у нас будет много дел.
Немного посовещавшись, монахи, Пруфф, Роха и Волков решили, что трибунал лучше проводить прямо во дворе, и солдаты стали выносить мебель. Аркебузы стали стрелять в воздух, нельзя отставлять заряд в стволе. Арбалетчики снимали болты с ложа. На том мятеж и закончился. Волков разряди и свой арбалет, передал его Егану.
Глядя на это Роха произнес:
— А ты молодец, Фолькоф, ух и молодец, я уж думал, придется драться. А ты их уговорил без железа.
Волков ему не ответил, он не знал Роху как следует, и не знал, честно ли он восхищается или льстит, а вот в Егане он был уверен, Еган был простым деревенским мужиком. И Еган произнес слова, которые Волкову польстили:
— А я и не думал, что эти, — он кивнул на солдат, — начнут. Когда господин говорит, так его слушаешь и слушаешь, и мысли в голову не придет перечить. Он похлеще попов разговаривать умеет.
На том мятеж и закончился. Кавалер сел на свой мешок с горохом и стал, есть, хотя есть ему все еще не хотелось. А хотелось ему завалиться спать в перины, в мягкие, воздушные перины, перины без клопов и вони, такие как в старом замке Рютте, наполненном сквозняками и запахами прекрасной дочери барона. На худой конец, вместо дочери барона, его бы устроила и красавица Брунхильда, теплая и развратная. Но не было тут ни перин, ни красавиц, а были постные морды недовольных солдат, да злой и краснощекий капитан Пруфф, да мрачный город без людей, да белокожий уродец, что валялся в грязи, выл и просил то еды, то воды, то смилостивиться над ним, а то и слал проклятия. Волков подумал, что он очень устал, и что рыцарское достоинство дается ему нелегко, нет, нелегко, но отступить он не мог. И завтра на заре он собирался идти на штурм цитадели.
Толстяку развязали руки, дали кусок хлеба и воды, а одежды и обуви не дали, затем усадили на лавку, посреди двора, перед ним поставили стол, накрыли рогожей, как скатертью, на скатерть поставили символ веры и Святую Книгу положили, тут же лежали четыре богомерзкие книги, что нашли у колдуна дома. Отец Семион вышел на средину двора и отлично поставленным голосом, как и положено священнику заговорил:
— Дети и братия мои, не волею своею, а токмо волею обстоятельств беру я на себя ответственность сию, и объявляю себя комиссаром Святой инквизиции, хотя и не достоин звания такого. Но более тут нет никого, и придется мне нести обузу эту. Вторым членом комиссии беру я себе монаха Деррингховского монастыря брата Ипполита.
Он указал на юного монаха, что стоял ни жив, ни мертв от понимания столь важного назначения.
— Третьим членом комиссии беру я себе доброго человека и славного рыцаря Иеронима Фолькофа, известного доблестью своею и твердостью веры своей. Есть ли среди честных людей и верующих, такой, что скажет слово против выбора моего?
